Фабрикант проворчал что-то невнятное, наверное, попытался найти пальцами ее трусики, но запутался в складках платья Самгиной. Настя помогла ему. Кое-как в спешке стянула с себя трусики, ужасаясь тому, что делает это сама для чужого ей мужчины! И вот тогда вконец раздразненный Лев накинулся на Настю с особой жадностью. Самгина едва не закричала, когда его губы соединились с ее нежными губками, теми, что между ног. Его язык проник глубоко и затрепетал там, издавая возмутительные звуки. Борода кольнула бедра, даже ягодицы, и это необычное, неведомое прежде ощущение быстро превратилось в постыдное пламя.

Настя застонала, потом едва слышно завыла точно сучка, чувствуя, что сейчас кончит. Ее ноги разошлись шире, бедра задрожали, а пальчики схватили Дарвинского за волосы, снова притягивая к себе.

— Сладкая! М-м… фея! — зарычал он, вскакивая, пытаясь поскорее содрать с себя брюки.

Получилось не сразу. Настя, так и не испытав такого близкого оргазма, теперь со страхом и трепетом вожделения смотрела, с каким рвением он обнажается. Увидела его огромный член, темный, с толстым красным концом, и крепко зажмурилась.

— Анастасия Тихоновна! Люблю вас! Всей душой! — хрипло пробасил Дарвинский, нависая над ней.

— Вы меня раздавите, Лев Самойлович! — рыжая красавица перевернулась на живот, отползла к средине кровати и слегка согнула ноги в коленях. Убрала с ягодиц прикрывшую их юбку

Настя сама не понимала, зачем приняла такую позу. Наверное, ей хотелось скорее спрятать лицо в подушки. Вцепиться в них зубами, чтобы не заорать.

— Я осторожно! Очень осторожно! — фабрикант принялся целовать ее зад. Часто, мокро, очень горячо.

Потом его губы и язык вернулись к Настиному лону, и Самгина поняла, что сейчас случится то, что не успело произойти от его прежней ласки — она все-таки кончит. Взорвется самым сумасшедшим образом. И, наверное, из ее лона брызнет, как это иногда бывает, когда она ласкает сама себя. В этот раз сладкое предвкушение ее не обмануло. Настя издала долгое «О-о!», ощущая, как язык ее Льва словно превратился в поток сладкого огня. От него она загорелась совершенно вся до макушки. От невыносимой сладости Самгина, заныла, завиляла задом, из нее потекло. В этот момент Дарвинский в нее и вошел.

Тихое нытье Самгиной превратилась во вскрик, полный то ли страдания, то ли сказочного удовольствия. Она почувствовала, как дубина Льва Самойловича погружается в нее, непонятно как помещаясь там. Сполна ощутила, как текущее влагой лоно раздирает на части, однако в этом ощущении имелось не так много боли. Сама боль стала такой, которую хотелось ощутить полнее. Еще, еще и поглубже! Остывающей искоркой мелькнула мысль: «Отчего было так мерзко с Карпиным, и почему так хорошо сейчас? Быть может, в ней, недавнем прошлом неискушенной девушке, только сегодня проснулась женщина?»