Зарывшись в подушки, Самгина произнесла имя. При этом не поняла чье. Рублева? Дарвинского?

Дарвинский был на самом деле осторожен. Сдерживая дикую страсть, Лев Самойлович входил в свою фею с нежностью и добрым ворчанием. Лишь когда ее лоно приняло его и размякло, движения Дарвинского стали быстрее, смелее, огромные руки схватились за тугой зад Самгиной.

Настя же отчаянно вцепилась зубками в подушку, чувствуя, как снова поднимается на вершину блаженства. Только в этот раз ее возносит туда не язык фабриканта, а огромный член, заполнивший ее так глубоко, что в некоторые мгновения казалось, он достает до самого сердца.

Сладкий жар в этот раз накатился так резко, что Настя от неожиданности дернулась, отрывая грудь от постели, запрокидывая голову и издавая протяжный стон. Лев Самойлович кончил в нее, отчасти на ее ягодицы, и на платье, которое они так и не сняли.

— Не надо было в меня… — тихо сказала Настя, бессильно опускаясь на подушки. В мыслях тускло мелькнуло: «Ну почему и Рублев, и Дарвинский брызгают на ее платье! Мужчины совсем разные, а повадки одни и те же!»

— Прелесть моя, надо! Очень надо! Я же вас люблю, Анастасия Тихоновна! — Лев Самойлович повалился рядом.

— Мне нужно в ванную, — она выскользнула из-под его тяжелой руки, снимая по пути платье, направилась к синей с позолотой двери.

Когда Самгина вернулась Дарвинский спал, сотрясая спальню тяжелым храпом.

— Лев… — она заползла на кровать, неуверенно потрясла его за плечо и поняла, что разбудить его ей не по силам.

Пришлось лечь рядом с ним. Скоро Настю накрыла его тяжелая рука. И с этим тоже оставалось смириться, может даже найти в этой тяжести какую-то особую прелесть.

* * *

То, что нас засекли раньше времени, это как бы хреново. Я переживал вовсе не за наши задницы, но за то, что Малевич, гребаный рисователь черных квадратов, сбежит раньше, чем мы до него доберемся. Ведь он наверняка понимает, что сгоревший дом — это вовсе не сгоревшая спичка, и за такое придется ответить по всей строгости.

Тем временем из-за ящиков, громоздившихся ближе ко входу в лабораторию, вышло двое. Раздался щелчок — кто-то снял оружие с предохранителя. Я к тому моменту успел натянуть на себя «Камнекожу», услышав при этом ментальное одобрение Весериуса. Сейчас я больше всего беспокоился об Ольховской и немного о вампирше. Анну, конечно, я буду прикрывать, если дойдет дело до крутой перестрелки, и уж как смогу прикрою эту неугомонную кровопийцу…

Только я это подумал, как Чайка каким-то неведомым образом протиснулась между мной и левым простенком. Шепнула почти беззвучно: