Мы с Северовым остаёмся вдвоём.
Это странно — сидеть в тишине с человеком, которого знаешь меньше двух суток, и при этом не чувствовать неловкости. Или чувствовать, но такую, которая не требует заполнения.
Я работаю. Он работает. Москва за окном темнеет и зажигает огни.
В восемь пятнадцать он встаёт, берёт пальто.
— Вы сколько ещё?
— Час, наверное. Осталось немного.
Он кивает. Идёт к двери. Останавливается.
— Климова.
— Да?
— Завтра на парковке — гостевые места теперь со второго ряда. Первый ряд весь именной.
Я смотрю на него.
— Это было бы полезно знать вчера.
— Вчера я не знал, что вы будете здесь работать.
— Табличку всё равно надо перевесить.
Долгая пауза. Потом — и это я вижу совершенно точно, потому что смотрю прямо на него — в уголке его рта что-то происходит. Не улыбка. Что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы решило.
— До завтра, Климова.
— До завтра, Максим Андреевич.
Дверь закрывается.
Я сижу в тишине двадцать второго этажа, одна, с тридцатью страницами финансовой сводки и зелёным чаем, который уже остыл.
За окном — огни. Где-то там, внизу, человек в тёмно-сером пальто идёт к машине, думает о чём-то своём и, скорее всего, уже забыл, что я существую.
А я почему-то думаю о том, что в уголке его рта было.
Это, конечно, ничего не значит.
Совершенно точно ничего не значит.
Я допиваю холодный чай и дописываю сводку.
Глава 3. Дождь, лифт и вещи, которые не говорят вслух
В четверг идёт дождь.
Не тот приятный майский дождь, который пахнет сиренью и под который хочется пить чай у окна. А тот, злой и горизонтальный, который налетает без предупреждения и мочит ровно то, что мочить не следует.
Я выхожу из метро — зонт дома, разумеется, потому что утром было солнце и я поверила — и за тридцать секунд успеваю промокнуть так, что пиджак перестаёт быть пиджаком и становится просто мокрой тканью с пуговицами.
На парковке — правильной, второй ряд, я запомнила — я сижу в машине и смотрю на дождь. Потом смотрю на часы. Потом на дождь.
До входа — метров сорок.
Я делаю вдох и бегу.
В лифте я стою и капаю на пол. Буквально. Вода с волос, с пиджака, с сумки — всё это методично собирается в маленькую лужу у моих ног, и я смотрю на неё с чувством человека, которому уже нечего терять.
На третьем этаже двери открываются и заходит Северов.
Он смотрит на меня. На лужу. Снова на меня.
На нём — то же тёмно-серое пальто, совершенно сухое, потому что у него, очевидно, есть зонт или личная договорённость с погодой.
— Доброе утро, — говорю я с достоинством.
— Утро, — говорит он.
Двери закрываются. Лифт едет вверх. Мы стоим рядом — я мокрая насквозь, он безупречный, и между нами примерно полметра пространства и вся разница наших жизней.