Он посмотрел на дочь. Девушка была белее мрамора, но в ее глазах горел тупой, животный страх, смешанный с непониманием. Она кивнула отцу, дрожащими губами прошептав что-то вроде: «Нужно… нужно идти до конца…». Она все еще не понимала, в какую пропасть ее толкают. Верейский, похожий на человека, идущего на эшафот, взял дочь под руку и повел к ширме. Его взгляд, брошенный в сторону Меньшиковой, мог бы испепелить воду во всех океанах. Он буквально втолкнул Софию за ширму и отошел в сторону, уткнувшись взглядом в пол, плечи его сгорбились под тяжестью немыслимого позора. Тишина натянулась, как струна. Все замерли, прислушиваясь. И вот… раздался первый возмущенный визг Софии. Громкий, пронзительный. — Ай! Не смейте! Руки прочь! Как вы смеете⁈ Уберите эти… эти штуки! Фу! Это мерзко! Отец!!! ОТЕЦ!!! Потом послышалась возня, шлепок, чье-то мужское ворчание, и… БАМ! Один из лекарей, пожилой мужчина с окладистой бородой, вылетел из-за ширмы, потирая щеку, на которой краснел четкий отпечаток дамской туфельки. По залу прокатилась волна сдержанного, но дружного смеха. Даже самые чопорные дамы не смогли удержаться от улыбки. Меньшикова стояла, как истукан, но уголки ее губ подрагивали от едва сдерживаемого торжества. Прошло еще пять минут, и ширму раздвинули. София вышла. Она была неузнаваема. Волосы растрепаны, шляпка съехала набок, платье помято. Ее глаза, огромные и пустые, блуждали по залу, пока не нашли отца. В них был немой, животный укор: «За что⁈» Интриганка дрожала. Лекари вышли следом, вытирая пот со лбов. Главный из них, тот самый, что получил туфлей по лицу, выступил вперед, поправил очки и громко, на всю тишину зала, объявил: — Осмотр завершен! На основании проведенных процедур… констатирую: Девушка полностью невинна! Признаков дефлорации не обнаружено! Гул одобрения, смешанного с разочарованием, прошел по залу. Меньшикова сделала шаг вперед, ее лицо сияло холодной победой. — Что ж, князь Верейский! Ваша дочь чиста, и мы рады за нее! — голос ее звенел сталью. — Однако! Ваша гнусная клевета на Его Императорское Величество и на мою дочь, будущую императрицу, доказана и очевидна! Обвинения были публичны, оскорбительны и… — Матушка! Голос Анны прозвучал неожиданно громко и четко. Она встала, ее голубое платье замерцало в свете люстр. Все взгляды устремились на нее. Регентша даже слегка опешила. — Матушка, прошу вас! — Анна говорила с подчеркнутой почтительностью, но в ее глазах горел странный огонь. — Сегодня день великой радости для Империи, для нашей семьи.