Не омрачайте его суровым наказанием, пусть даже и заслуженным. Пусть князь и княжна Верейские… просто покинут наш дом. Сейчас. Без лишнего шума. Навсегда! Пусть этот инцидент останется для них уроком. Меньшикова сжала губы. В ее глазах мелькнуло раздражение — дочь переигрывала ее, крадя момент триумфа и демонстрируя милосердие. Но публично перечить будущей императрице она не могла. Она резко кивнула. — По просьбе моей дочери… Извольте, князь. Убирайтесь. Немедленно. И да… не показывайтесь нам на глаза до особого распоряжения! Верейский не сказал ни слова. Он лишь бросил на Меньшикову и Анну взгляд, полный такой немой, кипящей ненависти, что по спине пробежали мурашки даже у меня. Он схватил дочь, которая смотрела на него теперь с немым ужасом, как на предателя, и почти силком потащил ее к выходу. Толпа расступилась перед ними, как перед прокаженными. За ними шлейфом потянулись их немногочисленные сторонники. Позор был тотальным. Меньшикова выпрямилась, смахнув невидимую пылинку с платья. — Ну что ж, дорогие гости! Темные тучи развеяны! Позор изгнан! Пришло время настоящего праздника! — она хлопнула в ладоши. — Оркестр! Музыку! Да здравствует помолвка! Зал взорвался аплодисментами. Были ли они искренними? Пожалуй, что нет. Таилось ли за ними облегчение? Думаю, да. Они были радостными от того, что им не довелось стать непосредственными участниками этого спектакля. Теперь можно было, наконец, пить и веселиться… Хлеба и зрелищ… Хлеба и зрелищ… Вечное топливо для толпы. Меньшикова подошла к нам. Ее пальцы быстро и незаметно всунули мне в руку маленькую бархатную коробочку. Анне она передала другую, побольше. Программа бала, та самая брошюра, которую дал мне Рыльский, предписывала мне зачитать нудную, заранее заготовленную речь о долге, династии и милости Божьей. Но я решил послать всё к черту. Ольга Павловна жестом попросила тишины. Оркестр смолк. Все взгляды снова устремились на нас. Я почувствовал, как Анна напряглась рядом, ожидая фальшивых, казенных слов. Я встал, выпрямился. Не как марионетка, а как… ну, как человек, решивший сыграть свою роль чуть иначе. — Анна Александровна, — мой голос прозвучал без дурацкой дрожи, с искренним, на вид, теплом. Я взял ее холодную руку в свою. Она попыталась едва заметно дернуть, но я сжал сильнее. — Сегодня, перед лицом всей Империи, я хочу спросить не как император у подданной. А как мужчина… у женщины, чей образ с первого взгляда запал мне в самое сердце. Запал, как искра в сухую траву, и разгорелся в неугасимое пламя.