их уровня доспехах, синхронно схватились за эфесы. Металл звякнул о металл — нервный, диссонирующий аккорд в утренней тишине коридора. — Я. Иду. Прогуляться! — объявил я бодро, даже слишком бодро для «едва выжившего после кошмара» императора. — Нужно глотнуть воздуха. Этот затхлый, скверненький аромат после вчерашнего… адского балагана навевает тошноту. Чуть не сдох вчера, знаете ли! А свежий ветерок — лучшее лекарство! Я шагнул вперед, нацеливаясь на широкую мраморную лестницу, ведущую вниз, в главный холл и дальше — в сквер. Но тут откуда ни возьмись материализовался Рыльский. Его шрам казался уродливее обычного. Он преградил путь, встав так, что его широкая грудь перекрыла мне весь обзор. — Не приказано, ваше величество. — голос капитана прозвучал глухо, как удар мешком песка. — Регентша строжайше запретила… — Ах, Ольга Павловна! — перебил я его, надувая губы в самую нелепую, обиженную гримасу, какую только смог изобразить. — Она что, хочет, чтобы я сдох тут же, на месте? От тоски? От этой духоты⁈ — Я театрально схватился за грудь, изображая удушье. — Я и так еле живой после того ужаса! Голова трещит, сердце колотится! Если ты не меня не пустишь, то я щелкну курком своего парадного пистолета прямо тут и пущу себе пулю в висок. А перед смертью напишу записку, в которой сообщу, что это ТЫ меня довел! Своей идиотской, удушающей опекой! Рыльский нахмурился и задумчиво потер лоб. В его серых глазах мелькнули искры. Сейчас он ненавидел меня. Я это чувствовал. Но под слоем ненависти скрывался липкий и вполне обыкновенный страх. Не передо мной. А перед ней. Перед гневом своей возлюбленной. — Вы этого не сделаете, ваше высочество. — неуверенно сказал капитан. — Конечно, нет! Но принести вам определенные неудобства я смогу. Не сомневайтесь! Лев Павлович замер на мгновение, его челюсти сжались так, что послышался скрежет зубов. Потом… он молча, резко шагнул в сторону. Уступил дорогу. Но не отстал. Пошел следом, в двух шагах. Тень с обнаженной угрозой. Его шаги, тяжелые, мерные, отдавались в такт моему учащенному, наигранно-нервному дыханию. Прогулка по дворцовому скверу превратилась в унизительный парад пленника. Солнце, пробившееся сквозь утренний туман, золотило верхушки лип, но не грело. Воздух пах влажной землей, дымом далеких фабрик и… тревогой. Патрули в зеленых мундирах застывали по стойке «смирно», провожая меня глазами, полными недоумения и страха. И тут контрастно возникла стайка миловидных девиц. Фрейлины, яркие, как тропические птицы в шелках и кружевах,