Валерия говорила. Говорила разумно, искренне, выкладывая свои страхи и сомнения. Аргументы сыпались, как карточный домик: разность миров, неготовность, страх перед дворцовыми условностями, боязнь не справиться, несоответствие… Слова долетали до меня, но не проникали внутрь. Они разбивались о монолит моей тревоги за Питер. Я видел ее губы, двигающиеся, слышал звуки, но смысл терялся.

В голове крутились кадры: горящие улицы Петербурга, кричащие люди, рогатые тени на стенах, лицо Юсупова с его мертвенными карими глазами, безжизненное тело Рябоволова под окном Зимнего… И Николай! Что с ним делают? Зачем он Юсупову? Жив ли Рябоволов? Как быстро закрыть портал? Почему молчат соседи? Как распределить силы? Где взять энергию? Тело Николая — хрупкий сосуд, он не выдержит еще одного серьезного боя… Нужен был план. Нужно было решение. И причем уже сейчас!

Мои глаза, должно быть, остекленели, уставившись куда-то сквозь нее, в кошмарные видения будущего. Я машинально кивал, но не слышал. Пока не заметил, как она замолчала. Резко. И как ее взгляд изменился. Из сомневающегося, уязвленного он стал… острым. Колючим. Узнаваемым. Таким же, каким был взгляд Анны в той злополучной ложе оперы, когда я перестал слушать ее благодарность за спасение в Крыму. Когда я был поглощен подслушиванием злобных шепотов зала.

Орловская вскочила с кресла, как ужаленная. Ее лицо застыло в маске ледяного презрения.

— Ты даже не слушаешь! — ее голос, обычно такой ровный, дрогнул от гнева и обиды. — Ты не относишься ко мне серьезно! Ты не можешь, не хочешь, не способен погрузиться с головой в этот… в этот фарс о любви и коронах, когда за иллюминатором — ад! Когда судьба России висит на волоске! Ты сделал это предложение там, на руинах, в пылу битвы, на краю гибели! Думая, что мы оба погибнем! Это был жест отчаяния, Николай, а не любви! — Она резко махнула рукой в сторону двери. — Снимай свое заклятие! Дай мне уйти. Вернемся к этому разговору… если вообще вернемся… когда все закончится. Если ты захочешь. И если я… — она запнулась, глотая ком в горле, — если я пойму, что хочу этого. А пока… пока мне нравится быть охотницей больше, чем потенциальной императрицей. Гораздо больше.

Она резко развернулась к двери, ее плечи были напряжены, спина прямая, как шпага. Но прежде чем она полностью отвернулась, я успел заметить. На ресницах. Мельчайшие, почти невидимые капельки влаги, предательски блеснувшие в тусклом свете каюты. При этом ее профиль оставался безупречно спокойным, сильным. И в этот миг до меня дошло. До самого нутра. Она была не просто обижена или разочарована. Она была так же напряжена, как и я. Так же разорвана между долгом и нахлынувшими чувствами. Она так же отчаянно пеклась о судьбе страны. И эта гнетущая тень любви, внезапно навалившаяся поверх всего, не приносила ей радости. Она пугала. Сбивала с толку. Отвлекала от главного — от боя, от миссии, от выживания.