— Ну что ж, — сказал я спокойно, глядя в ее пылающие глаза. — Если это не так… если я ошибся… то дверь открыта. Можешь идти, капитан Орловская. Приказ об отмене заклятия отдам мысленно. Просто поверни ручку.

Девушка стояла, как вкопанная. Она часто и прерывисто дышала, сжимая и разжимая кулаки. Ее грудь вздымалась. Румянец стал ярче. А взгляд… этот взгляд был адской смесью гнева, оскорбленной гордости, замешательства и того самого, запретного, неистового желания, которое я угадал. Оно прожигало меня насквозь. Длилось это мгновение. Одно напряженное, гудящее тишиной, мгновение.

И затем она набросилась на меня. Она вцепилась, как хищница. Ее руки обвили мою шею, пальцы впились в волосы. Ее губы — горячие, влажные, безжалостные — нашли мои. Поцелуй оказался нападением. Захватом. Утверждением. В нем была вся ее накопленная злость, все сомнения, вся страсть, которую она так яростно отрицала. В нем было «да» и «ненавижу», «хочу» и «боюсь». Я ответил ей с той же яростью, той же силой, впиваясь губами в ее губы, чувствуя вкус огня и чего-то неуловимо женственного. Мои руки скользнули под ее мундир, нащупывая застежки ремня и всякие разные крючки.

Грубая ткань оказалась на удивление податливой под моими пальцами. Застежки, пряжки ремня — все это летело прочь с легким звоном и шелестом. Красавица не помогала мне, но и не мешала. Ее поцелуй оставался яростным, требовательным, почти кусающим, ее руки рвали на мне рубашку, обнажая кожу. Воздух между нами дрожал и «плевался искрами».

Мундир слетел с ее изящных плеч, открыв тонкую, почти мужскую рубашку белого цвета, которая плотно облегала высокую, упругую грудь. Моя ладонь скользнула под нее, ощущая бархат кожи, жесткость соска, напряженный бугорок под тканью. Она вскрикнула в в стоне неожиданного, острого наслаждения. Ее тело выгнулось навстречу моему прикосновению.

Мы рухнули на узкую койку. Пружины жалобно заскрипели. Она оказалась сверху, ее платиновые, выбившиеся из-под строгой шишки волосы рассыпались по моему лицу. Они пахли цитрусом, медом и можжевельником… Сумасшедший аромат… Ее губы переместились с моих губ на шею, оставляя влажные, горячие следы, переходя в легкие укусы. Мои руки скользили по ее спине, окончательно срывая с нее рубашку, нащупывая шрамы — старые и свежие, от молнии Верейского, еще не заживший до конца, жесткий рубец под пальцами. И каждый этот шрам был отдельной историей. Каждый являлся отметиной крепкого духа. Моя Валерия. Моя Валькирия.

Она откинулась, сидя на мне верхом, сбрасывая с плеч остатки одежды. Грудь, высокая, упругая, с бледно-розовыми, уже набухшими от возбуждения сосками, предстала передо мной во всей своей воинственной красоте. Не девичьей нежностью, а силой, выкованной в боях. Я поднял руки, охватывая и лаская ее, большими пальцами по чувствительным вершинам. Она закинула голову, издав долгий, глубокий стон, который вибрировал в каюте, заглушаемый только гулом двигателей. Ее бедра двигались на мне инстинктивно, исторгая волны тепла даже через слои ткани.