— Помню, помню… что-то такое… — Осокин повертел кистью. — Наши все надеялись на Дубчека, а тот оказался слабаком и сволочью. Надо было тогда не в гуманизм играться, а действовать жестко!
— Да нет, — мотнул я головой, — ГРУ сработало на «пять», и КГБ, и десантники наши. А вот информационную войну мы позорно продули.
— Я бы этого Дубчека… — сжала кулачки Аленка.
— Да там и прочей мразоты хватало — Рихта, Шик, Ауэсперг, Гольдштюкер, Свитак, Пеликан, Млынарж… Я их почему помню — написал однажды правду про те дела. А толку? Демократическая гопота забанила… Но это там, в будущем, и вообще на иной мировой линии! А здесь… Нам никак нельзя допустить «пражскую весну»!
— Тик… — охнула Марина, распахивая глаза. — Ты что? Да как нам… — она побледнела, словно прочитав мои мысли, и залепетала: — Тик… Ты хочешь в них… стреля-ять?
— Не хочу, — вытолкнул я. — Но, если надо, буду убивать. Пойми, тогда, в Праге, мы проиграли империалистам… — усмешка тронула мои губы. — Вернее, проиграем, если забоимся испачкаться. А нам нельзя уступить! Это как точка бифуркации. После Праги всё посыпалось — Брежнев подсел на барбитураты, потом откололась Польша… Запад поставил на Горбачева, а «Меченый» такой же дурак и слабак, как Дубчек! Яковлев выполнил свое задание — поддержал «Рух», подмог «Саюдису»… Занялось в Вильнюсе, полыхнуло в Тбилиси, в Баку… Последней пала Москва. А я так не хочу!
— Тик! — взмолилась Марина. — Ты только не подумай плохого! Просто мне очень страшно, нас же всего четверо!
— Но мы в тельняшках, — вставил Осокин без улыбки. — Как те десантники. Знаешь, какой девиз у ВДВ? «Никто, кроме нас!» И не надо бояться, Маришка. Нас мало, да. Но у нас есть то, чего нет ни у кого во всем этом мире — послезнание. Я тут полистал… Вон, даже фамилии попадаются! Ну, тех, кому агенты ЦРУ и БНД передавали деньги и оружие. В Праге, в Брно, в Пльзене…
— Тик… — заныла Маришка, пересаживаясь ко мне на колени. — Я, правда, боюсь… Нас четверо, но ты у меня — единственный!
— Да жив я, жив! — смущенно бормотал я, тиская свое сокровище. — Чего ты? И не собираюсь я помирать, вот еще…
Алена вздохнула прерывисто, и сказала ясным голосом:
— Если вы соберетесь туда… в Чехословакию, я поеду с вами!
— И я! — воскликнула Грушина. — Одна я тут не останусь!
Марлен облапил свою, я — свою, и мы смолкли. За окнами темнело, словно предвещая мрачное будущее.
«Ничего, — усмехнулся я, зарываясь лицом в Маринкины волосы, — прорвемся!»
Понедельник, 4 июня. Вечер
Приозерный, улица Гоголя
АТС разместили в длинном, приземистом доме из кирпича, похожем на барак. Крыша, выложенная шифером, получилась невысокой, с пологими скатами, и здание будто присело, вжало голову в плечи, прячась за строем потрепанных елей.