– Толик, ты – свинья! Я натурально в ярости. Ещё чуть-чуть, и она может выйти из-под контроля, а ты меня знаешь, – зловеще протянула, прекрасно понимая, какие именно воспоминания всплывут в голове у мужа.
На самом деле я была не то, что бы страстотерпица, но довольно выдержанная, спокойная и, возможно, чуть холодноватая по жизни женщина. Однако имелись в мире несколько тем, острых для меня, пусть и неочевидных для других людей, как то: здоровье пожилых родителей, психика подрастающего поколения, вопросы интеллектуальной собственности и супружеской верности тоже.
Это были те моменты, что не только трогали меня, но и пробуждали внутри натуральную фурию, которую я получила по наследству от матушки. В семье было хорошо известно: именно необузданный нрав родительницы так впечатлил в свое время моего отца, что он просто не мог от неё оторваться все тридцать лет их совместной жизни.
Муж побледнел еще заметнее и уныло заблеял:
– Любимая… ты понимаешь… так глупо получилось… но только ты для меня имеешь значение…
Фу, звучало отвратительно.
– Толик, после всего визуального ряда, который ты мне продемонстрировал, слова излишни, – брезгливо отодвинувшись в сторону, чтобы он, не дай бог, не дотянулся до меня, отсалютовала неверному мужу креманкой и усмехнулась уже чуть более спокойно.
Для себя я все решила.
Развод.
Осталась малость: быстро все оформить, разъехаться и начать как-то налаживать новую жизнь, на минуточку, в сорок пять.
Увы, даже при наличии брачного контракта, с трудом верилось, что вопрос разрешится миром.
Забегая вперед, скажем так:
– Предчувствия ее не обманули.
Глава 4. Сгребая осколки в совок «Ничего не бывает случайного. Всё имеет первопричину» З. Фрейд
Глядя на этого мужчину, в котором, как мне казалось, двадцать пять лет заключалась моя жизнь и счастье, я вдруг заметила и морщинки, и седину, и небольшой животик, так же как и пигментные пятна на лице и ногах.
В целом Анатолий уже не олицетворял собой ту сногсшибательную красоту, на которую года назад я повелась.
Да, где-то глубоко внутри мне было больно, страшно и обидно, но я не была бы собой, если бы позволила всему этому вырваться наружу.
Нет, Лилиана Станиславовна, уже больше не Третьякова, а очень даже Золотова, не унизится до демонстрации своей боли тому, кто не стоит теперь ни одной моей слезинки.
– Милая, ты же понимаешь, что это всё несерьезно? Лишь только ты – моя любимая Лилечка! Моя дорогая, бесценная жена… – заблеяло недоразумение, долгие годы считавшееся моим мужем.
Покатав во рту очень приличное шампанское, с недоумением посмотрела на него: