Поправив одеяло, тихо вернулся на кухню, где взял тетрадь Марвина и сел ближе к очагу прямо на пол. Захотелось начать изучение растений немедленно, чтобы знать, что мне может пригодиться для создания чаев, а что нет. Но лучина коптила, свет прыгал, а почерк старика оказался отдельным наказанием. Буквы тянулись криво, местами слипались, местами уходили в пятна. Я разобрал только название «жарница» и строку про сбор на рассвете, после чего глаза начали слезиться.

Старик черкал безбожно. Делал какие-то сокращения, давал разные названия одним и тем же травам или их частям. Что-то помечал, а что-то оставлял на додумку такому, как я, потому что ему эти пометки были не нужны…

— Нет, так не пойдет, — потер я глаза и откинулся на стену.

За день устал так, что руки сами легли на колени, а спина отказывалась держаться прямо. Положив тетрадь рядом, решил немного передохнуть… Всего на минутку…

Проснулся я резко от хриплого кашля. Все тело занемело, а ноги я и вовсе отсидел так, что не чувствовал их.

— Дерьмо, — выругался я со злобы, когда в голове мигом всплыл образ Лиры, а кашель из ее комнаты повторился.

Приступ!

Я вскочил, и меня тут же повело в сторону. Зацепился коленом за стул и повалился с грохотом обратно на пол. Но упрямо поднялся снова, схватил с полки баночку с лекарством от Марвина. И поспешил к Лире, путаясь в ногах. Да так, что даже в косяк дверной врезался плечом, зашипев от боли.

В комнату к Лире влетел с ходу. Тут стояла неимоверная жара. Лира металась на циновке, сбросив одеяло. Волосы прилипли к вискам, губы пересохли, дыхание шло с хрипом. Рау пищал возле ее плеча, тыкался носом в руку, бегал по циновке и мешал настолько, что я едва не прикрикнул на него.

От Лунного колокольчика тянуло прохладой, но жар от Лиры был слишком сильный.

Я распахнул окно, впуская лунный свет, налил воды из кувшина и сел рядом.

— Тихо, дорогая, — сказал я, подхватывая ее затылок. — Выпей, потихоньку…

Лира мотнула головой, и вода пролилась ей на подбородок и мне на рукав.

— Не… — выдохнула она, не открывая глаз.

— Надо, моя хорошая, надо, — я буквально заставил ее выпить немного воды. Она сделала несколько глотков и закашлялась.

Теперь лекарство. Я дернул пробку, но та не поддавалась, пальцы скользили, пришлось выдернуть ее зубами.

Кожа у Лиры была настолько горячая, что ладонь сразу стало печь. И все равно я прижал баночку к ее губам и стал вливать лекарство понемногу, пережидая кашель и не давая ей отвернуться. Небольшая часть пролилась на рубаху, но основную она проглотила. Рау забрался ей на грудь и тихо запищал, прижимаясь всем телом, будто не ощущал от нее жара.