— Зачем пришел? — спросил он, возвращаясь к полкам. — Если Марвин решил, что я стану обучать такого сопляка, то он ошибается. У меня нет перед ним таких долгов, за которые меня могут вздернуть. А если он хочет договориться, то пусть приходит лично. Так ему и передай.

Я даже немного затормозил, укладывая в голове услышанное. Этот противный на вид и голос старик решил, что Марвин отправил меня на обучение к нему, как к Связному? Я моргнул несколько раз. Вот это чудеса.

— А вы не расскажете обо мне никому?

Хорк замер со стеклянной баночкой в руках, в которой алым цветом горели лепестки и которую он никак не мог решить, куда поставить. Затем обернулся, изгибая бровь, и тихо спросил:

— Я что, похож на того, кто хоть словом поможет тем, кто… — он осекся, а потом ненависть к Академии в его глазах сменилась пониманием, и он почти шепотом добавил: — Марвин… он ведь не знает о Связке, не так ли?

Мне вдруг безумно захотелось потереть переносицу и спросить: «Ты что, мысли читаешь, Хорк?» Но я не стал делать ни того, ни другого. Передо мной был многолетний опыт работы с людьми, травами и зверьем, подкрепленный звериным даром на качество товара. И вот таким вот товаром, который попал на стол мастера, я себя сейчас и ощущал.

Отвечать на вопрос я не стал. Просто молча открыл сумку с плеча и достал оттуда одну гайвань, делая это медленно, чтобы старый рау не счел это угрозой для своего хозяина и своей территории. Пусть он был за прилавком и не видел меня, но зато меня видел его хозяин.

— Марвин сказал, что вы можете оценить чай. И что раньше вам нравились его сборы.

Хорк поставил баночку с алыми лепестками на полку, не переставая следить за мной. Выждал несколько секунд и повторил:

— Он не знает?

Теперь уже я выждал пару вдохов его давящего взгляда и признал:

— Не знает.

— Совсем старый стал дурак, — пробормотал Хорк себе под нос, в задумчивости отведя взгляд. А потом он вскинулся. — Почему ты тогда не в Академии?

Я все же потер переносицу, чувствуя под пальцами пот и пыль с дороги, и решил говорить ровно столько, сколько объяснит мою позицию.

— У меня сестра Треснутая. Я не могу уйти.

— Вот оно как, — облизал он губы, будто волновался, хотя это скорее была его привычка. — Боишься, что не перенесет дороги?

— Да. Не перенесет.

Хорк взял маленький нож и стал крутить его между пальцев, да так проворно, что тот стал посвистывать. В глазах его не появилось ни жалости, ни сочувствия. Все привыкли, что Треснутые умирают. Зато он, кажется, увидел во мне не мальчишку, а того, кто в состоянии принять сложное решение. Это меня слегка приободрило. Но следующие его слова заставили напрячься.