Он снова издал тот самый гул, похожий на рев реактивного двигателя:

Ра-а-ау!

Воздух перед мордой зверька исказился полукруглой линзой. Мощная ударная волна с жутким хлопком ударила вниз. Шатающегося вепря сбило с ног прямо в месиво из грязи и травы. Но и сам зверек резко потемнел шерсткой, будто на каждый удар тратил слишком много сил.

Я потрясенно замер, не веря глазам. Минк в этот момент с трудом подползал к краю поляны, зажимая рану.

Вепрь, забыв о нас, с ревом выворотил бивнями огромный камень вместе с комьями земли и с силой швырнул его вверх. Раздался жуткий хруст, ломаемых веток. Во все стороны брызнула древесная труха и листья.

Но зверёк серебряной молнией перелетел между сучьями, соскочил на ветку ниже, а потом нырнул в заросли. Хрипя и брызжа слюной, вепрь кинулся следом, проламывая просеку в кустах.

Спустя несколько секунд раздался новый оглушительный «рау», заставивший меня содрогнуться и прикрыть голову руками. Кусты смяло, как траву, а от одного дерева в щепу разлетелась кора. Но я уже бросился к Минку. Тот лежал весь бледный. Я сорвал пуговицы с его плотной рубахи, добираясь до раны. Она была рваная, но, кажется, неглубокая. Кровь текла обильно, но не хлестала.

— Не дёргайся! — рыкнул я на парня.

Затем разорвал свой рукав и сунул ему.

— Придави! Сильно!

Минк послушался и до скрипа стиснул зубы.

— Держись за меня, — велел я, подхватывая его под руку. Мальчишка застонал, но не проронил ни слова, когда я потащил его прочь с поляны. Нужно было убраться, пока вепрь не вернулся.

Звуков битвы больше не было слышно. Мы отошли от поляны не сильно далеко, но я понял, что дальше так идти нельзя. Минк слабел на глазах.

Я положил его у корней. Нужно срочно остановить кровь. Грязный рукав — временная и плохая идея. В голове всплыли знания из прошлой жизни. Подорожник? Чушь. Листья крапивы? Нет, не то! Здесь этого нет.

Я растер виски. Думай. Что еще? Сфагнум. Белый мох… Я замер. Вот идиот!

Кровохлеб! Мох, который я собрал с камней возле ручья не так давно. Я вытащил один пучок из сумки. Хотел уже приложить к ране, но Минк зашипел и выдохнул:

— Жуй…

Я мгновенно сообразил. Разжевал пучок, морщась от горечи. Затем плеснул на рану чистой воды из бурдюка, предупредил:

— Будет больно.

И втер бурую смесь прямо в рану. Минк дернулся, выгнулся дугой и глухо застонал. На лбу его выступил пот. Я смотрел, как кашица, соприкасаясь с кровью, меняет цвет с бурого на тёмно-коричневый. После она стала быстро густеть, превращаясь в плотную корку. Похоже на то, как сворачивается пуэр при перегреве.