Но до этого лета Великий князь не проявлял выдающихся способностей и считался, куда менее талантливым, чем его старший брат.

Тем более удивительна, совершившаяся с ним перемена

Как же жаль, что не он…"

* * *

После возвращения от Елены Павловны Зиновьев места себе не находил.

Около полуночи он сел за письмо:

"ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИЙ ГОСУДАРЬ!

Я уже писал ВАМ, что Великий князь Александр Александрович очень изменился после болезни.

Большая часть этих изменений меня радует. Он стал гораздо самостоятельнее, ответственнее и взрослее: слег в постель в июле довольно ленивый, не очень воспитанный и своенравный ребенок, любящий попроказничать. Встал, очнувшись от беспамятства юноша, не по годам умный, трудолюбивый и с твердым характером.

Шалить он перестал. Не думаю, что он чего-то боится, поскольку не боится совсем ничего, просто ему не интересно. Если, конечно, не относить к шалостям рассуждения о российском парламентаризме.

Но об этом ниже.

Он гораздо лучше стал себя вести и за столом, и с наставниками, и в обществе.

Этикет для него больше не досадные рамки, которые он ни в грош не ставит, а идеал, к которому он стремится. Для него это не всегда просто, но видно, что он старается. Если чего-то не помнит — спрашивает.

В его речи стало меньше грубых слов и откровенно солдатских выражений, мне и Гогелю иногда еще приходится его одергивать, но по сравнению с тем, что было, это небо и земля.

Он очень много читает, причем с невообразимой скоростью: книга за 1-2 дня. И несколько книг одновременно.

До болезни мы мечтали приохотить его к чтению хотя бы развлекательной литературы, теперь его не оторвешь от серьезной. Легкое чтение он позволяет себе только на французском языке.

Честно говоря, я думал, что Беранже ему рановато, да и чтение очень легкомысленное, но он доказал свою правоту, значительно улучшив свои знания меньше, чем за месяц. Моей заслуги в этом нет никакой, кроме нескольких разговоров для практики, о которых он сам меня попросил.

Он научился прекрасно выражать свои мысли и готов без подготовки обсуждать весьма сложные темы.

Но меня огорчает тот якобинский бред, которым замусорен его мозг и которого он неизвестно, где набрался.

Возможно, наша с Гогелем вина, что мы не пресекли это сразу, понадеявшись, что в его возрасте сие не особенно опасно, надо просто подождать, когда повзрослеет, и само пройдет.

Но нас беспокоят два обстоятельства.

Первое. Радикальная часть общества уже увидела в нем своего будущего вождя, слушает его чуть не с восторгом, забывая о его юности, и почитает за будущего Петра Великого.