— Не было тогда царей, — буркнула лобаста. — Князья правили о ту пору сими землями. И дрались друг с дружкой беспрестанно.

— Вот-вот, — кивнул Морозов. — Новые девки тонули, по ночам на берегу плясали, бедолаг, на свою голову сюда забредших, топили, после по лунной дороге уходили, а Ерофеевна все в водице плескалась. И так к ней привыкла, что когда местный омутник решил пруды эти покинуть, то она упросила его ей вольную дать. Мол, ты хочешь уйти туда, куда все остальные свалили, — и скатертью дорога, а мне позволь тут дальше обитать в одиночку. Проще говоря, решила наша старуха стать тут вольною царицей. Но вот какая штука — силы-то у нее нет. Она ни подружек себе новых наделать не может, ни обитателями подводными править, ни даже внешний облик более-менее пристойный принять. Все в этом мире имеет цену, и свобода тоже.

— Вот оно что! — еще раз глянул на лобасту Ровнин. — А я гадаю, чего она такая… экзотичная.

— А какой ей еще быть? — снова усмехнулся Саша. — Как омутник ушел, она свой истинный облик и приобрела. Столько лет под водой просиди неживым, тебя еще не так размотает.

— Утоплю тебя когда-нибудь, — пообещала ему старуха и вытянула вперед правую руку, более всего похожую на полусгнившую мокрую черную длинную ветку. — Луной клянусь — утоплю. Вот только подойди поближе.

— Это вряд ли, — усомнился Морозов. — Да и должок на тебе. Ты мальца, которого в воду затащила, забыла? Твое счастье, что он захлебнуться не успел. Но даже при этом раскладе я тебя должен был упокоить, только делать этого не стал, потому ты моя должница до конца времен, Ерофеевна. Прими это как данность. Ну если только жизнь мне спасти умудришься, вот тогда мы будем квиты.

— Говори, чего надо, — совсем уж посмурнела лобаста. — Не тяни!

— Вчера там, ближе ко входу в парк, человека убили. — Александр Анатольевич вытянул руку, указывая направление. — Что-то про это знаешь? Только давай как есть, без «ведать не ведаю». Знаешь — хорошо, не забуду. Нет — значит нет.

— Видеть ничего не видела, — помолчав, пробубнила страшная старуха, — но слышала.

— Что именно? — насторожился Морозов.

— Вой. Оборотень голос подал. Охотился он, значит. На человека охотился.

— Оборотень, — кинул довольный взгляд на Олега его начальник. — Значит, все верно мы прикинули. Что-то еще?

— Лютый он, — проскрипела Ерофеевна, — сильно лютый.

— Волкодлак в смысле? — уточнил Ровнин.

— А кто ж еще? Он. Злобы много, крови людской хочет. Одно слово — вожак. Я уж на что ко всему привычная, да и зверю этому даром не нужна, но все одно на самое дно ушла. От греха.