— Так ты погонщик? — удивился Агееч, когда было всё готово к выходу. — На облучок за упряжь сесть не хочешь? Посмотрим, а вдруг управишься?

— Сяду, — разом согласился Угез, не ожидавший такого доверия к инвалиду.

— Ну, поехали тогда.

Держа вожжи в левой руке, погонщик послал мысленный приказ бурому вожаку их маленького стада. Флегматично вздохнув, бык послушно сделал первый шаг, подавая остальным пример, и побрёл к открытым воротам, совершенно не обращая внимания на дождь, продолжавший лить как из ведра. И лишь когда фургон выехал на улицу и направился к поселковым воротам, Угез позволил себе обернуться. И увидел знакомую фигуру Толстого Жана, стоящего на крыльце трактира и кутающегося в безразмерный плащ, спасаясь от шальных капель, залетавших под крышу. А рядом с ним стояла, выглядевшая как тростиночка, супруга трактирщика Полин.

— Бугор, — Угез резко повернулся к старику, сидящему на соседнем сиденье, своим удобством готовом поспорить с креслом. — Разреши на минутку отлучиться, с Толстым Жаном попрощаться. Не успел в спешке этой.

— Я не бугор, — такой же бродяга, как и ты, только старший. Зови меня Агеечем. Конечно, попрощайся, подождём.

Буквально слетев по лестнице облучка, возница, жутко мотыляясь из стороны в сторону, поспешил к крыльцу.

— Мальчик мой, — как только Угез поднялся по ступеням, к нему бросилась женщина и прижалась к груди. Мгновением позже их обнял и трактирщик.

— С какой другой ватагой не отпустил бы, — зачастил-забормотал вечно угрюмый толстяк. — А эти… Чудные они. Каждого из них в другой ватаге представить можно, но на вторых ролях, принеси-подай, иди… хм. А эти вместе и равные, что старшие, что младшие. И богатые, у какой из ватаг ты такой фургон видел? А значит, удачливые. И кто из тех, кого ты знаешь, зимой в пустошь бы сорвался, как они говорят, за своим бугром. В общем, держись их, а там, глядишь, и твоя мечта осуществится. А теперь иди, нехорошо заставлять ждать тех, кто ночью в дождь в Ведьмину падь направляется…

Но оторваться от самых дорогих людей, заменивших когда-то ему родителей, Угез смог только минут через пять. Пять долгих минут, пролетевших, как одно мгновение. Подходя к фургону, погонщик подставил лицо под струи, падающие сверху, чтобы среди капель дождя затерялись скупые мужские слезинки.

События, происходившие в другом месте раньше по времени.

А вот насколько раньше, — неизвестно.

Темнота. Но невырвиглазная, в этой можно хоть что-то разглядеть даже обычными, неусиленными умениями, глазами. Темнота, надоевшая, хуже горькой редьки. Хотя от той же редьки я сейчас не отказался бы, а то кормят дерьмом каким-то и то не регулярно. И поговорить нормально не с кем.