Успехи, оценённые коллегами и учениками… Этими жалкими бездарями⁈.. Успехи профессора в археологии могли оценить лишь немногие. Одним из таких разумных был, например, личный секретарь самого Императора. Вы, правда, думаете, что этот разумный будет тратить своё время и время императора на какую-то очередную блажь, пусть и одного из сильнейших архимагов Империи? Конечно же нет. Тем более что крайняя — она всего лишь крайняя! — экспедиция тайно финансировалась самым этим секретарём.

И вот когда профессор почти добрался, когда почти нашёл ответ на мучающий многих вопрос о том, как достичь вожделенного… Тут старик резко оборвал свою мысль и снова принялся суматошно приглаживать свои космы, — есть слова, которые даже мысленно лучше не произносить. Особенно в Проклятой пустоши, особенно в замке демонического лорда, — кто знает, какие сущности и с какими способностями притаились совсем близко, даже если ты точно уверен, что никого рядом нет.

Мельком бросив взгляд на всё разгорающиеся языки пламени, старик недовольно нахмурился, — слабо горит огонь, слабо. Но и всё поглощающего пожара ещё пока не надо. Чуть шевельнув пальцами левой руки, он прошептал даже не заклинание, а так, короткое пожелание и языки пламени затанцевали по гобеленам с большей силой.

Ещё одной, мало кому известной, экстравагантной чертой характера непоседливого профессора была пиромания. Обычно ему удавалось держать эту страсть в узде, — полюбоваться раз в час несколько минут огоньком собственноручно зажжённой свечи, растопить походную печь перед приготовлением ужина без сохранённого с обеда угля, без помощи кресала или спичек. Обычно этого хватало. Но сейчас, после нескольких месяцев воздержания, старик дал волю страсти. Но в то же самое время профессор с любопытством наблюдал за самим собой: насколько он контролирует опасную тягу к огню, и нет ли первых признаков подкрадывающегося старческого слабоумия? Ведь тогда всё, тогда и… Профессор привычно прервал себя на полумысли и вздохнул: тогда уже и оно не поможет.

— А-а-а… — раздался негромкий стон лежащего на этой же скамейке мужчины, с перевязанной грудью, заметавшегося было в забытьи. На бинты пока пришлось пустить снятые же с раненного и разорванные на ленты цветастые штаны. Ну не тюремную же робу рвать, — она ещё и пригодиться может, если чего получше ушедшие на поиски наёмники не найдут.

Старик вытянул руку ладонью вниз над мужчиной и зашептал простенькое заклинание. На кожу раненного и бинты, перетягивающие его, сейчас быстро поднимающуюся грудь, опустилось золотистое сияние, ярко вспыхнувшее и погрузившееся в тело. Мужчина, дёрнувшись, затих, — его дыхание успокоилось. Профессор не считал себя умелым лекарем, но его знания сделали бы честь любому, ни один год изучающему это искусство, медику.