Я остановился. Мать, испуганно глядя на меня, прикрыла губы ладонями. Отец удивлённо выглядывал из-за газеты. Он много выписывал газет: Труд, Известия, Правда, куча журналов разных. Даже журнал Коммунист. Хотя в партию отец вступать, как я знал, отказался.

— А потом мне вдруг так захотелось назад, что я заплакал и пообещал, что буду учиться и хочу стать взрослым, и стану самым умным и самым сильным. И меня что-то потянуло назад. Прямо за ноги. Чуть не оторвали ноги! И я очнулся. А потом, когда выздоравливал, пообещал, что у меня всё будет по-другому. Да я и чувствовал, что у меня уже всё по-другому. Головы сала чистая и ясная. Вспомнил, что читал, что слышал. Как папа меня в шахматы учил играть… И как мы боролись с ним. Даже приём тот вспомнил. Мельница называется. Всё вспомнил. Вот и всё.

— Фух, как ты меня напугал! — еле ворочая языком, проговорила мать. — Не бросайся такими словами! Умер он! Я тебе дам, умер! Я сейчас само, чуть не умерла. И брось эти сказки про небеса. Это не научно! В человеке так много непознанного, что выдумывать потусторонний мир глупо. У человека столько органов чувств, что он может кожей слышать и представлять, что вокруг него твориться. Как мышь летучая. Она ведь ушами видит. Так и ты представил нас возле твоего, кхм, возле твоей кровати. А твои способности проснулись. У тебя ведь сначала гайморит, а потом менингит был. Вот он от большой температуры и сварился.

Мать что-то говорила, говорила, говорила. Я уже не вникал в её слова. Потом она обняла меня.

— Мы с отцом боимся за тебя. Такие неожиданные проявления способностей у детей случаются. Это я как педагог знаю. Имеются прецеденты. Но они очень часто заканчиваются, э-э-э, тяжёлыми осложнениями. Может нам, действительно, поехать в Москву и встать на учёт в специальную клинику?

— Я давно говорил, что готов. Пусть изучают. Мне не жалко. Только надо год учебный закончить. Хочется четвёртый класс закончить, а не в третьем учиться. Да и хоккей… В хоккей-то мне можно играть?

— Хм! — мать вздохнула. — Что ж с вами делать? Играйте!

Отец разулыбался и снова спрятался за газету, а я поцеловав маму в щёку, пошёл одеваться заново.

Спускаясь с горы, я размышлял о своём дальнейшем житье-бытье в этом мире, моём мире, но и одновременно, не моём. Я думал о том, что мне надоело сдерживаться, таиться. Хотя, раньше к этому меня принуждало опасение, что вот, на меня обратят внимание и посадят меня в клетку, как подопытного зверька. Или заподозрят в шпионаже и посадят в кутузку. Короче, мне не хотелось конфликтовать с обществом.