спектакля, все пошло не так еще до начала: полупустой зал, профессор и пара одногруппников-отличников, умевших разве только зубрить; пьяные актеры-первокурсники, решившие, как признавались потом, за кулисами, так, бахнуть для храбрости; забытые прямо на сцене слова и его, Ванины, красные щеки – одна только Мальвина с каким-то худощавым мальчиком сыграли этюд Мальвины и Буратино так чудесно, что даже Ваня захлопал – и раскраснелся еще сильнее, не услышав чужих аплодисментов. В конце его хватило только на тихое «блядь». – Иван… – Профессор-хоббит подсел к нему на первый ряд. Положил руки себе на колени, замолчал. Часть актеров разбежалась, остальные с любопытством выглядывали из-за кулис, носы – крысиные мордочки. – Зачет я вам, конечно, поставлю. Вы амбициозны. Это хорошо, да! Только задумайтесь над двумя вещами: хватает ли у вас таланта и опыта. И того, и того можно набраться. – Профессор встал, поправил пиджак. – А вот так, с первого раза, Иван, ничего не получается. Тем более при таком, кхм, размахе. Дам непрошеный совет, но вы не обижайтесь. Разлад в творчестве обычно от разлада в жизни. Займитесь вторым. Остальное образуется. И он ушел. А Ваня сидел, смотрел на пустую сцену – крысиные мордочки больше не торчали, – поворачивал голову и думал: вот сюда, на первый ряд, по правую руку от себя должен был посадить мать, а по левую – профессора, но всю постановку тот ютился на последнем ряду, словно заранее знал: провал, грядет провал! Ваню потянула за руку Мальвина: явилась, как театральное привидение, вывела на улицу – в теплый летний вечер, в беспамятстве посадила в такси и отвезла в центр, благо ехали всего минут десять. Подвела к набережной, остановилась. – Вот, смотри, только скажи, если захочешь проблеваться. – Она встала рядом. Тоже смотрела на черную воду. – Вода успокаивает, мне мачеха говорила. Единственное правильное и полезное, на что ее хватило за всю жизнь. Закурила бы сейчас, так в тему! Если бы курила. И ты не куришь – салага. Она и не курила – начала после выпуска. А Ваня смотрел, только не на воду, а на отражение медово-желтой полной луны. Перевел взгляд на небо – вздрогнул: этот карающий глаз подмигнул, напомнил о прошлом, о ржаворуких мальчишках, о матери и о крестной; подмигнул – и устыдил. Сейчас Луна за окном большая, таращится без стыда – нет, не думать так, иначе придется вновь вспомнить Полифема, одноглазого судью совести, и он вернется, порвет небо, как киноэкран, и шагнет в его жизнь. – Вань? Все в порядке? – Мальвина трясет его