— Благодарю, — только и сумел пробормотать я.

Шутка ли — получить похвалу от короля русского сыска? Я мучительно думал, что ещё можно сказать, но тут, по счастью, замычал очнувшийся Фома.

Я плеснул ему в лицо водой из графина.

Фома осоловело помотал головой. Подёргал руками, понял, что они связаны, и уставился на меня.

— Продолжаем? — предложил я. — Факт вашего нападения на представителя Государевой Коллегии зафиксирован. Господин Кошкин находился здесь и всё видел.

Кошкин кивнул, подтверждая мои слова. Фома перевёл взгляд на него.

— Убийство есть убийство, любезный, — холодно сказал Кошкин. — Но если вы найдёте достаточно языкастого адвоката, способного разжалобить судью, некоторый шанс заменить виселицу пожизненной каторгой у вас появится. В случае же если Михаил Дмитриевич прибавит к обвинению заявление о вашем нападении на него, на помилование вы можете не рассчитывать.

Фома угрюмо молчал, но я понял, что он колеблется.

— Думаю, вы уже поняли, что нам и без вашего признания известно всё, — сказал я. — Известно, что вы учились на одном курсе с Левашовым и вместе с ним играли в выпускном спектакле. Вас обоих заметил режиссёр из Оперного театра, который в то время находился в Крыму. И пригласил в Москву тоже обоих…

— Проклятый подхалим! — со злостью выпалил Фома. — Это я на выпускном пел Трубадура! Я, а не Левашов! Это у меня чистота тембра и две с половиной октавы! Это на меня обратил внимание режиссёр! А Левашов напросился ехать со мной. Я гордый человек, я никогда ни о чём не просил! А Левашов только тем и занимался. Лебезил, подлизывался, плёл интриги. В итоге через год его начали выдвигать на сольные партии, а я остался в хористах. И наблюдал оттуда, из второго ряда хора, как этот негодяй занимает место, которое должен был занять я. Я, слышите⁈ Это я должен петь Ленского здесь, на сцене Оперного театра! Боже мой. Если бы вы знали, как я его ненавижу.

Фома опустил голову.

— Господин Левашов мёртв, — напомнил я. — Более вам ненавидеть некого. Давно вы перешли из хористов в буфетчики?

— Два года назад. — Фома зло усмехнулся. — И, знаете, сразу стал куда более востребован — не говоря уж о повышении заработка. Таких гонораров, какие у меня чаевые, многим солистам не видать как своих ушей. А уж сколько тайн я узнал, покуда господам и дамам чай да кофе подносил! Сколько сердечных секретов мне выболтали! Левашов и тот на мой счёт успокоился. Прежде-то косо смотрел. Хоть и выбился в солисты, а всё же моего таланта опасался. А как я в буфетчики перешёл, так даже здороваться со мной снова начал. Правильный, говорит, выбор ты сделал, Фома. Всяк сверчок знай свой шесток! Прежде тебя никто не замечал, а теперь весь театр на тебя молиться готов. Я знай себе улыбался, а сам готовился. Учителей нанял, уроки вокала брал.