Мы подошли. Рябой с трудом разлепил веки. В его мутном взгляде не было узнавания, только боль и бесконечная усталость.
— Ну, голубчик, — бодро, даже слишком громко для этого склепа произнес Зембицкий, ставя саквояж на табурет. — Повезло вам. Живучий вы, черт возьми.
Больной скосил глаза, пытаясь сфокусироваться на докторе.
— Я буду делать вам операцию, — продолжил врач, закатывая рукава и проверяя пульс на здоровенном, корявом запястье больного. — Сейчас подготовят перевязочную, вас туда отнесут. Я разрежу, откачаю гной из брюшины, промою. Больно не будет — я применю наркоз. Вам сразу станет легче.
Рябой, казалось, не слушал. Он лишь едва заметно, тяжело качнул головой из стороны в сторону. В этом жесте было столько безнадеги, что мне стало жутко. Он уже был сломлен: мысленно попрощался с жизнью и теперь просто ждал конца, а мы лезли к нему.
— Не спорить! — строго сказал доктор. — Операция — единственное ваше спасение.
Он повернулся ко мне.
— Арсений, побудьте с ним. Я пойду распоряжусь насчет операционной и найду санитаров, чтобы перенесли. А то, если не уследить, местные коновалы его по дороге растрясут так, что и резать не придется.
И, подхватив саквояж, Зембицкий быстрым шагом вышел из палаты. Я остался, можно сказать, один на один с Рябым, в тишине, нарушаемой только его сиплым, булькающим дыханием.
Придвинул шаткий табурет и сел у самого изголовья. Близко — так, чтобы мой шепот смог расслышать только Рябой. Приблизив свое лицо, почувствовал, как от него, как от раскаленной печки, веяло жаром.
— Пить… — едва слышно шевельнулись потрескавшиеся губы. — Воды…
— Воды нельзя, браток. Терпи, — тихо ответил я, наклоняясь к самому его уху.
Рябой с трудом сфокусировал взгляд. Он явно не узнавал меня, а может, бред уже начал путать мысли.
— Ты кто?.. — прохрипел он, пытаясь отодвинуться, но сил хватило только дернуть плечом. — Легавый?..
— Свои, — успокаивающе произнес я, понизив голос до доверительного шепота. — Тихо, Гриня. Я от Пелагеи. Марухи твоей.
Это имя сработало лучше нашатыря. Глаз Рябого расширился, в нем мелькнуло осмысленное выражение.
— Палашка?.. — выдохнул он, и лицо его на мгновение разгладилось.
— Она самая. Просила тебе помочь. Места себе не находит, плачет, убивается. Говорит: «Спаси его, Сеня, Христа ради, он же там один пропадает, никому не нужный».
Я наклонился еще ближе, ввинчивая слова в его затуманенный мозг:
— Козырь-то тебя списал, Рябой. Забыл, как дырявый сапог. Банда его, считай, кончилась. Череп мертв, Фикса мертв, еще двое — тоже. Да ему, чай, и плевать. Ему что ты, что Фикса — мясо. Новое найдет. Доктор говорит — ни одна душа за эти дни не спросила, жив ты или нет. Бросили тебя, как собаку в канаве. А вот баба твоя — помнит, бегала к Козырю, просила за тебя, в ногах валялась. А он лишь рассмеялся. Да сказал, пущай подыхает.