— Добро, — кивнул я. — Если все так, как говоришь, вытащу. Слово даю.
В этот момент массивная дверь с лязгом распахнулась. На пороге возник Зембицкий. Он уже успел переодеться: поверх сюртука был грубый прорезиненный фартук, забрызганный чем-то бурым, рукава рубашки закатаны по локоть, обнажая волосатые руки. За ним маячили двое дюжих санитаров с носилками.
— Ну-с, закончили исповедь? — деловито, без лишних сантиментов спросил доктор, натягивая рукавицы. — Пора. Берите его! Живо, но аккуратно, чтоб не растрясти!
Санитары, подошли к койке. Рябой дернулся, испуганно глядя на меня.
— Идемте, Арсений, — бросил мне Зембицкий, не оборачиваясь. — Будете держать лампу. И смотреть.
— Держись. Все будет путем.
Санитары перевалили его на носилки, как мешок с костями, и понесли к выходу.
Операционная встретила нас шипением газовых рожков и таким густым запахом эфира, что голова пошла кругом с первого вдоха. Это было мрачное помещение с кафельным полом, местами выщербленным, и большим столом, обитым цинком, с желобами для стока жидкостей. С первого взгляда было понятно: ни один квадратный дюйм этого помещения не является стерильным. Как выживают здесь оперированные больные — оставалось загадкой.
На лицо Рябого наложили проволочную маску, туго обтянутую слоями марли. Фельдшер, не торопясь, начал капать на ткань эфир из склянки с прорезанной пробкой. Едкий, приторно-сладкий запах тут же ударил в нос, обжигая горло и вызывая мучительный кашель. Когда Рябой, ошалев от удушья, начал хрипеть и биться, пытаясь сорвать с себя эту «удавку», санитары навалились и споро прикрутили его широкими кожаными ремнями к столу. На случай, если наркоз окажется неглубоким и в бреду тело рванется в болевом шоке.
Через несколько минут Рябой захрапел. Доктор приподнял ему веко, уколол скальпелем мочку уха. Одобрительно кивнул — наркоз сработал как надо.
— Свет, Арсений! — рявкнул Зембицкий. — Держите лампу выше и подальше от маски. Помните — пары эфира могут взорваться! И не трясите, ради бога!
Я тут же поднял тяжелую керосиновую лампу с рефлектором, направляя луч на желтый, впалый живот Рябого.
Хирург работал быстро, жестко, без лишних движений. Скальпель рассек кожу, как переспелый фрукт. Брызнула темная, почти черная венозная кровь. Я сглотнул подступивший к горлу ком, стараясь дышать через раз. Конечно, мне много раз приходилось видеть кровь. Но одно дело, когда в бою бурлит адреналин, и совсем другое — вот так вот лежать под ножом.
— Зажим! — коротко бросил доктор ассистирующему фельдшеру.
Пока руки мои, занемевшие от напряжения, держали свет, мысли, как ни странно, текли ясно и холодно. Рябой сдал Козыря. Малая Итальянская, квартира любовницы. Там он один, без своей своры головорезов. Там он уязвим.