Я покачал головой. Ну и пусть бегает, детство в одном месте играет.
Оставшись на чердаке один, я окинул взглядом проделанную работу. Кирпичная крошка убрана, железные трубы намертво сидят в каналах, обрешетка почти готова. Дело оставалось за малым — хорошенько все это замазать.
Время перевалило за полдень. Пора было браться за коммерцию. Нам требовался серьезный капитал.
Я поднялся к нашему главному тайнику под стрехой и извлек оттуда пару увесистых свертков. В первом лежал куш, который мы взяли у бывших хозяев Вари. Золотые кольца, брошь, пара серег. Также в карман я сунул золотую луковицу Сержа, массивные карманные часы с цепочкой. То, что мы вынесли из ломбарда, пока трогать не стал: пусть отлежиться.
Сходил в сарай, отрезал пару кусков ткани и заглянул к Варе.
Она сидела у окна, штопая чью-то рубаху.
— Варь, отвлекись на минуту. — Я протянул ей ткань. — Скажи мне, сколько такой материал в Гостином дворе стоить может?
Девушка отложила шитье.
— Сукно английское. Высший сорт, Арсений. Плотное, воду не сразу пропустит. — Она уважительно поцокала языком. — За такой драп купцы не меньше четырех рублей за аршин просят. А то и все пять, если цвет модный.
Я в уме прикинул математику. Стандартный фабричный постав — это от двадцати до тридцати аршин. Если считать по минимуму, четыре рубля за аршин… Сто двадцать рублей за рулон! Бешеные деньги. Главное теперь не продешевить.
— Спасибо, Варь. Выручила. — Я подмигнул ей и поспешил на выход.
* * *
Трактир «Якорь» располагался на Садовой, но ближе к портовой зоне, там, где блеск столицы окончательно тонул в грязи и рыбной чешуе. На улице моросило. У входа в полуподвальное каменное помещение, над которым скрипела облупившаяся вывеска с криво нарисованным якорем, меня уже ждал Митрич. Он зябко кутался в свой тулуп и курил.
— Принес? — сипло спросил лодочник вместо приветствия.
— Принес. Пошли, знакомь со своим греком.
Мы спустились по щербатым каменным ступеням и толкнули тяжелую дубовую дверь.
В нос тут же ударила густая, почти осязаемая вонь: смесь жареной наваги, дешевого табака-самосада, прокисшего пива и влажной суконной одежды. Потолки здесь были низкими, сводчатыми, закопченными до черноты керосиновыми лампами. В зале стоял плотный гул голосов. Случайных людей тут не водилось: за грубыми столами сидели шкиперы, контрабандисты, артельщики с барж.
Когда мы вошли, гул на секунду стих. Десятки цепких, недобрых глаз уставились на меня — чужака. Но Митрич повел плечом, здороваясь с кем-то в полутьме, и трактир снова зашумел своей жизнью. С лодочником я здесь был под защитой.