Круглов долго молчал, глядя на столешницу. Потом кивнул — медленно, тяжело.

— Понимаю, Руслан. Я и сам тоже к нему присматриваюсь. Точнее, конечно, не к нему одному, но… — он совсем, до шепота понизил голос, навалился грудью на стол, глядя на Топаза потемневшими глазами. — Твои наблюдения — не просто чутье. Это полезные факты в общую копилку. Но пока — молчи. Честно говоря, аргументы у тебя, друг мой, пока что очень так себе. Чуйка… Ее к делу не подошьешь и людям из разведки не отдашь. После разговора с Москвой нужно что-то посерьезнее, согласен? Поэтому никому ни слова, работаем как обычно, строго по графику. Понял?

— Понял, Семен Борисович, — Топаз кивнул, и в его черных глазах мелькнул холодный огонек. — Раз есть диверсант, то мы этого гада выведем на чистую воду, кем бы он ни притворялся. С любовью, как говорится, и лаской.

Они допили чай в молчании. Каждый думал о своем. За иллюминатором медленно всплывало из-за горизонта солнце. Начинался марсианский рассвет, и холодные люмены дежурной подсветки начали автоматически гаснуть, уступая место дневному освещению. Новый день обещал быть долгим и трудным.

5

Топаз, устало шагая, возвращался в свою каюту по пустеющему коридору. Во рту горчило от литров выпитого чая, в голове шумело от недосыпа. «Сейчас завалюсь в койку — и пусть хоть кто-то меня рискнет разбудить раньше, чем через пару часов», — подумал он сердито.

И словно накаркал. Послышалось знакомое дребезжащее покашливание, и навстречу механику из-за поворота выскочил Сорокин, он же «Мичурин». Старик, как всегда, был в заляпанном чем-то непонятным халате, небрежно накинутом поверх комбинезона, и выглядел очень взволнованным. «Неужели что-то еще случилось?» — по спине Аскерова пробежал неприятный холодок, и он невольно замедлил шаг.

— Руслан, дорогой! — трагически воскликнул биолог, хватая Топаза за рукав. — Ты не видел, куда подевался мой личный совок для рассады? Я его третий день найти не могу, а мне надо пикировать «марсианские березки»!

— Павел Андреевич, — Топаз, из груди которого вырвался мощный вздох облегчения, мягко, но решительно высвободил рукав комбинезона, — я все-таки механик, а не кладовщик. Совок ваш — это такой титановый, да, который вам Ярик Кашин на прощание сделал? С именной гравировкой?

Сорокин яростно затряс головой, умоляюще глядя на Аскерова.

— Так вот. Совок я не видел, но подозреваю, что он где-нибудь в лаборатории, под очередной грудой ваших драгоценных горшочков. Потому что вы извините, но не в первый раз уже. У вас же там пирамиды просто! Залежи! Поищите там, вот честное слово. А еще лучше — попросите у Деда, он у нас завхоз. У него, кажется, целый арсенал садового инструмента где-то в загашниках.