Молодой снайпер, капрал Майкл Салливан, розовощекий крепкий парень двадцати двух лет, сидел, вытянувшись по струнке, и глаза его горели лихорадочным блеском новобранца, впервые летящего на настоящее дело. Он был из тех, кто мечтал о славе, представлял себя героем модных блокбастеров и, кажется, искренне верил, что война — это красиво. На подбородке у него красовался свежий шрам — след от тренировочной драки с ножом, которым он, по собственному признанию, гордился. Камински мысленно вздохнул: щенок лопоухий, хоть и натасканный. Даже позывной нормальный еще не заслужил, «Двойка» и все тут. Такие либо становятся отличными бойцами после первого же боя, либо там же и погибают из-за собственной самонадеянности. Третьего не дано.
Рядом с ним, развалившись в кресле с таким видом, будто летал в отпуск на Марс каждый месяц, сидел мастер-подрывник, штаб-сержант Луис «Компадре» Фуэнтес, тридцати девяти лет, коренастый, с седыми висками и протезом вместо левой ноги — кибернетической конструкцией из дюрапластика и матового титана, шелестевшей при каждом движении. Ногу Фуэнтес потерял в Арктике во время «Северных войн», когда российский беспилотник накрыл его позицию. Восстановление заняло два года, но Родригес вернулся в строй и с тех пор ненавидел русских той самой лютой, иррациональной ненавистью, которая делала его идеальным кандидатом для таких миссий. Правда, после того как ему вживили нейропротез, он стал еще и отличным взрывником — «бонусом» шел эвристический имплант, который позволял рассчитывать детонацию с точностью до микросекунды.
Чуть поодаль сидели братья Ковальски — поляки по происхождению, бритые наголо великаны под два метра ростом, с одинаковыми татуировками волков на шеях и такими же волчьими взглядами. У них были одинаковые, ничего не выражающие лица. Оба служили во Французском Иностранном легионе, потом в наемниках в Африке, потом их перекупил «Серебряный ястреб». Они почти никогда не разговаривали друг с другом — общались жестами и взглядами, словно понимали друг друга без слов. Их называли «Молот и Наковальня»: один шел первым, прокладывая дорогу, второй прикрывал. Вместе они были смертоносны, порознь невыносимы, под хмельком — превращались в агрессивных жестоких тварей, которых мог остановить только Питбуль.
Медик, Саймон «Ланцет» Торн, тридцати лет, чистокровный «белый англосакс-протестант» по виду будто сейчас из Йеля или Принстона, всегда улыбчивый и спокойный, сидел чуть поодаль, перебирая содержимое медицинского модуля. Он умел зашивать раны даже под обстрелом, ставил блокирующие инъекции и мог поддерживать в человеке жизнь до прибытия подкрепления. Говорили, что он ни разу не потерял пациента. Сам Торн на вопросы о своем прошлом отмахивался и переводил разговор на футбол или на новости с Земли.