Он замолчал, потом продолжил, и голос его стал тише:

— Я подал заявление и прошел отбор. Как-то само собой получилось. Потом обучение, подготовка. И в двадцать шестом году я впервые оказался на Луне. Помню этот момент до сих пор: мы вышли из струнника, и я увидел Землю, висящую в черном небе. Вспомнил Гагарина, который после полета говорил о том, какая наша планета хрупкая. Прав был Юрий Алексеич на все сто. И отец мой был прав, тогда я это понял. Стало ясно, что это — мое место. Что я должен быть здесь.

Он перевел дыхание, посмотрел на Артема, и на его лице вдруг мелькнула неуловимая, почти мальчишеская улыбка:

— А потом я встретил Наташу. Будущую жену. Она геологом была. Работали вместе на «Селене-2», потом нас перевели на «Селен-4». Она была… Умной была, дерзкой, смешной. И первой красавицей среди своих подруг с базы. Я сразу влюбился, хотя себе долго не признавался, ходил гордый как аршин проглотил, а сам думал: ну что я ей скажу? А она… Однажды просто посмотрела на меня и сказала: «Сема, ты очень серьезный, ты знаешь? Тебе не помешало бы иногда улыбаться. Хочешь, научу?»

Круглов рассмеялся — коротко, хрипло, но в этом смехе было столько тепла, сколько Артем никогда не слышал в голосе своего начальника.

— Я улыбнулся. Впервые за долгое время. И с тех пор часто улыбался, когда она была рядом. А когда ее не стало… — Он махнул рукой, не договорив.

Артем молчал, чувствуя, что в этом разговоре есть что-то, что выходит далеко за пределы обычной субординации. Главный говорил с ним сейчас не как начальник с подчиненным, а как старший товарищ с младшим, как мужчина с мужчиной.

— Ты, Новиков, хороший парень, — сказал он наконец, и голос его мгновенно вернулся к обычной деловой интонации. — И специалист отличный, я это знаю. Хватка у тебя есть, голова варит, руки из правильного места растут, а опыт дело наживное. Но ты должен понять, что такое — быть командиром и отвечать за людей. А люди за тобой пойдут, я это вижу. Так что… не перебивай сейчас, понял? Так что, если со мной что-то случится, ты возьмешь командование на себя. Дед — он мужик крепкий, но не командир. Топаз — да, опытный, надежный, и сейчас он мой заместитель — но пусть он лучше будет твоей правой рукой. Он знает технику, но в управлении людьми ему не хватает… гибкости, что ли. А ты справишься.

Артем сидел молча, чувствуя, как внутри все стынет от малодушного страха. Он хотел было запротестовать, сказать, что Круглов не имеет права говорить так, что он не может взять и погибнуть, что они все выживут, что «Пересвет» успеет вовремя…, но слова застряли в горле. Главный был не из тех, кто зря тратит слова. Если он сейчас говорит так, значит, действительно считает, что ситуация может обернуться худшим образом. Значит, он готовится к самому страшному.