— В любом случае, я желаю тебе успехов. — Кивнул мистер Хайни. — Если нужна будет помощь — мои двери открыты. Звони в любое время суток.

— Благодарю, сэр.

— И, майор Сойер, мое предложение все еще в силе. Подумайте хорошенько. Я желал бы вас мобилизовать, но это не тот случай. Мне нужно ваше согласие. Мне нужен свидетель того, как я все исправлю.

— Вы дали слово, сэр. Нам обоим.

— Кстати, о мистере Савое. Я бы хотел положительно повлиять на его жизнь. Дадите совет?

— Лучшим советом будет его не трогать, сэр. Как вы и обещали.

— Я обещал не делать вреда. Но помогать имею право.

— Люди по-разному могут относиться к помощи, сэр.

— Вы имеете право так думать. Но, майор, вы же понимаете, что это не рядовой случай? — Чуть повернулся Хайни к окну.

— У вас не получится купить его, сэр.

Тот недовольно поджал губы.

— Мне бы хотелось видеть его в организации. Не на последних ролях. Что вы об этом думаете? — Посмотрел он на девушку.

— Я думаю, что ему это не нужно, сэр.

— Вы не можете знать наверняка.

— Вы тоже, сэр. Но я знаю его больше.

— На неделю, нет?

— Этого бывает достаточно, сэр.

— А я считаю, что немного денег и власти ему не повредит.

— Сэр, вы совершаете ошибку. — Стояла Эффа по стойке смирно.

— Время покажет. — Отвернулся мистер Хайни к окну и сложил руки за спиной.

Гримаса досады подернулась гримасой боли — ткань все-таки сорвала рану.

— Всего хорошего, сэр.

Дверь осторожно прикрыли. Через минуту вошла медсестра, охнула, тут же убежала.

Чтобы явиться уже в большой компании медсестер и врачей, которые срезали костюм со старика и вернули все мази и пластыри на место. Слегка поругали — к чему старик оказался совершенно равнодушен.

Занимали его совсем другие мысли — о том, что все вышло скверно втройне, и теперь ему предстоит все разгребать. О том, что он вынужден лежать тут, а не заниматься работой — что выбешивало до крайности. Но пройти лечение — тоже было частью данного слова. Оставался телефон, по которому все не скажешь, все не прикажешь. О том, что свидетелем его позора был человек другого мира — от этого становилось еще больнее. И не простой чужак, а такой же пилот, как они сами.

И он, этот чужак, был прав. Но одновременно — судил их только по одному эпизоду. А ведь были иные — со спасением и эвакуацией военнопленных, с наказанием перебежчиков, с помощью терпящим бедствие — всем тем, чем родная Империя не хотела или не успевала заниматься сама. Всем почему-то кажется, что благое дело — обязательно чистое и пахнет фиалками. Только забывают, что даже доктор для спасения жизни вынужден резать гниющую конечность среди запахов дерьма и смерти.