На маминой шее вздулся зоб, и она объясняла, что это выходит плохая энергия.

– Мам, у тебя там что-то стекает, – указала я. Тем утром она неожиданно зашла ко мне после того, как ушел Б., и бараньим взглядом осматривала сбитую простыню.

– О, кисуля, так и должно!

Она наклонилась, и я разглядела мутноватую струйку на коже – та почти коснулась воротника футболки, кое-где вздувались пузырьки.

– Это папа на больное место плюнул. Жду, когда впитается.

Я представила, как Б. возвращается в их спальню. Он всегда был особенно веселый, возвращаясь от меня. Он широко улыбается своими мелкими зубами, сдвигает мамину руку, которой она держится за шею, и плюет. Слюна стекает по шее и пальцам. От этой сцены меня замутило, я поспешно отвернулась и уставилась в учебник.

– Ах, ей неприятно, посмотрите! – мама распрямилась, как металлическая линейка, которую отогнули и резко отпустили. – Ей брезгливо! А мне не брезгливо, потому что у папы слюна лечебная, – она осторожно поводила ладонью рядом с шеей, словно боялась развеять священное сияние. – Да не только слюна, но и моча, и пот! Вот и не кривись. Если б поумней была, и за мной повторяла, давно бы все болезни ушли.

Я больше не пробовала рассказывать ей про Б. Дедушка, бабушка и Лия Александровна твердили, что мама меня любит и никогда не даст в обиду. Я пыталась объяснить, что в нашем доме все решает Б.: мама не в курсе, что я ем, что ношу, и начались ли у меня месячные. Она не смогла бы ответить, что в моем рюкзаке, и на какой станции находится моя школа. Она знала про меня ровно столько же, сколько про любую другую девочку в нашем классе.

Последние полгода она совсем ожесточилась и стала гнать меня, как прибившегося щенка. Она хотела убедиться, что я неблагодарная и ленивая, а Б. мученик и герой, и бросала на это все силы. Она хвалила Б., когда тот влеплял мне пощечину. Вытягивала перед собой руки, когда я пыталась ее обнять. Показательно утыкалась в экран, когда я хотела рассказать ей смешную историю из школы.

Б. окончательно превратился в божество.

– Для меня папа – это и мама, и папа, и Господь Бог! – сказала как-то мама, краснея и бледнея одновременно. В тот день я ревела из-за особо обидной пощечины и терлась лицом о кровать.

«Пощечиной» в прямом смысле это назвать было нельзя, потому что под удар попадало все лицо и часть головы. Рука Б. с короткими пальцами неслась на меня, рассекая воздух, как грузовик. Я переставала понимать, кто я: девочка, мальчик или табуретка. Пощечин становилось все больше, а от меня оставалось все меньше.