– Я расскажу тебе кое-что. Может, это подействует на тебя отрезвляюще, – сказала мама в тот день. Она присела на кровать рядом с моей раздувшейся головой. – Когда ты родилась, врачи вынесли тебе смертельный диагноз. Они сказали, что ты не проживешь дольше пяти лет. Ты не могла находиться на солнце, не могла принимать пищу, постоянно падала в обмороки. Все видели, что ты умираешь, но никто не мог ничего поделать. А я умирала вместе с тобой.

Она раздула ноздри и слегка покачивалась, ее волосы покачивались вместе с ней.

– Мам, – я осторожно коснулась ее колена, – не помню, чтобы я умирала. Я честно пытаюсь вспомнить. Я ела бабушкин пирог, а с дедушкой мы долго гуляли по лесу, кормили синиц. Ты уверена, что я умирала?

– Вот, – скривилась она и скосила на меня бледные глаза. – Даже сейчас только пирог и вспоминаешь.

– Но ты сказала, я не могла…

– Тогда я поняла, что есть единственный способ тебя спасти! – продолжала она, повысив голос, – найти мужчину с сильной детородной аурой. Чтобы он нас с тобой под эту ауру взял и защитил. И слава Богу! Нашелся папа, который взял на себя эту ответственность… И нас с тобой, двух покойников, на себе таскал в баню, заставлял на снегу лежать, на солнце смотреть. Он все эти годы тебя на себе таскал в две школы, заставлял работать. Ведь с тобой можно было работать только через страх. Хоть бы словом он обмолвился, как ему было тяжело!

Она дрожащей рукой тронула опухоль на шее.

– Все люди эгоисты, и ты не исключение. Ты никогда не поймешь, на что папа пошел ради нас с тобой. А то, что он тебя шлепнул – ему и самому противно это делать. Но ему приходится, потому что по-другому ты не понимаешь. Таких, как папа, больше нет. Ему памятник надо поставить, а он даже не требует благодарности. Подумай об этом, – и она поднялась, неся с собой легкий кисловатый запах.

Все это сначала было очень больно. Больно было осознавать, что мамины синие глаза навек угасли, а волосы стали бесцветными и жесткими. Что она никогда не надушится французскими духами, не наденет платье и серебряную сумку. Мы никогда не пойдем в парк аттракционов, не будем есть мороженое, и я не оседлаю пчелу на карусели. Я уже вообще великовата для карусели.

Больнее всего было осознать то, что той мамы никогда и не существовало. Она жила только у меня внутри, но жила она там до последнего. Придуманная мама отбивалась зеркальцем, помадой и красивым девчачьим смехом, кричала что-то на французском, прыгала через пересыхающие ручейки, и золотистые локоны развевались за ее изящными плечами. Она пыталась защищать меня, но с каждым днем становилась все прозрачней и слабее. А потом настоящая мама выгнала ее оттуда.