И тут воздух прорезали выстрелы.

Очередь — короткая, злая, хлестнула откуда-то справа, из-за груды битого кирпича. Я увидел, как один из дикарей дёрнулся и упал лицом в снег. Второй развернулся, сделал шаг в сторону выстрелов и тоже рухнул, сражённый новой очередью.

Стреляли по дикарям. Но до меня было так же близко.

Я понял, что останавливаться нельзя. Если я сейчас заторможу или попытаюсь развернуться — изрешетят. Оставалось только одно — вдавить газ до упора и надеяться, что успею проскочить в марево, прежде чем пули достанут меня.

Я выкрутил гашетку до упора, прицеливаясь в дрожащую створку портала, снегоход взревел, прыгнул вперёд. Дикари валились один за другим — их расстреливали методично, хладнокровно, как на учениях.

И тут я почувствовал сильный удар в спину. Словно кто-то со всей силы ударил меня кувалдой между лопаток.

Сознание выключилось мгновенно, без предупреждения. Только что я мчался, видел дикарей, чувствовал ветер в лицо — и вдруг темнота. Ни боли, ни звука. Просто провал.

А потом — гул. Низкий, мощный, вибрирующий. Запах солярки, пота и металла.

Я — командир танка. Я сижу в командирском кресле, передо мной пульт, рычаги, смотровые щели. В ушах — надсадный рёв двигателя, лязг гусениц, перекличка голосов в переговорном устройстве.

— Третий, как слышно? Почему отстаете? Докладывай!

— Третий… у нас двое без сознания. Механик и заряжающий. Дышат, но не приходят в себя.

Я сжимаю зубы. Восемь часов, как мы ушли от того места. Восемь часов мы идем на восток, прочь от багрового зарева, прочь от невидимой смерти, которая уже внутри нас. Я чувствую её — горький привкус во рту, слабость в руках, периферийное зрение иногда затуманивается. Но я держусь. Должен держаться.

— Остановка! — говорю я в переговорное устройство.

Колонна встает. Через минуту в люке появляется голова в замызганной повязке. Молодой парень, лет двадцати пяти, с осунувшимся лицом и красными глазами. Фельдшер.

— Что скажешь, Иван?

Он качает головой.

— Плохо, командир. Я не знаю, что это. Не раны, не инфекция. Но если ничего не предпринять, мы все обречены.

Я молчу. Слова тут бесполезны.

— Сколько у нас больных?

— Семеро уже не встают. Ещё десятеро на ногах, но у всех тошнота, головокружение. У некоторых кровь идёт из дёсен.

Я высовываюсь из люка, смотрю назад. Отставшая машина тронулась, выплевывая клубы черного дыма.

— Продолжаем движение, — говорю я.

Иван убегает к своему танку, колонна трогается.

Впереди, насколько хватает глаз, тянется бесконечная равнина, покрытая серым пеплом. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только наши танки — десять машин, вытянувшихся в колонну. И пыль, поднятая гусеницами, медленно оседает на броню.