«Я думаю, работа на тебя влияет», — сказала она, а он ответил: «Не говори глупости.» Она сказала: «Я думаю, работа на тебя влияет, дорогой, ты изменился с тех пор, как убили твоего отца, ты уже не тот человек, за которого я вышла замуж», — и она начала рыдать, прижавшись к его плечу. Он сказал ей: «Да ладно, ничего не изменилось, я люблю свою работу. И я плакал по отцу, ты не знаешь, как я плакал. Я плакал и по Дэнни, он был моим другом, я знаю, что был, он практически умер у меня на руках! Боже, Тедди, ты что, думаешь, я не забочусь о людях, думаешь, у меня нет чувств?»

И вдруг он снова заплакал — или, может быть, впервые.

Она выскользнула из его объятий.

Она села.

«Послушай меня», — сказала она.

Он кивнул. У него текло из носа. Слёзы катились по его щекам.

«Если дело в работе», — сказала она, — «я хочу, чтобы ты уволился.»

Он покачал головой. Нет. Продолжал качать головой. Нет.

«Я не хочу терять мужа из-за работы.»

Слёзы продолжали течь из его глаз.

«Я не хочу, чтобы ты однажды застрелился.»

Он продолжал рыдать.

Наконец она выключила свет и легла в постель, прижав его к себе.

Он заснул, думая о том, что всего два дня назад видел женщину, разорванную на куски, как сырое мясо.

В голове Олли кружились образы сахарных фейCVI , хотя Рождество уже наступило и почти прошло. А также образы ломтиков жареной говядины. И засахарённых бататов. И масляных бобов. И густого яблочного пирога с ванильным мороженым на слоёном тесте. И красных яблок сорта «Делишес», и груш сорта «Бартлетт», и шоколадных конфет «Бачи» с надписью, напоминающей надпись на печенье с предсказаниемCVII : «Душа женщины подобна поцелую ангела.» Лежа один в постели, он думал обо всех вкусных блюдах, которые его сестра подала сегодня на рождественский ужин, и забыл обо всех двух отдельных — так он думал — делах, которые он сейчас расследовал. Внезапно проголодавшись, он встал с постели и пошёл к холодильнику.

Он приготовил себе толстый сэндвич с генуэзским салями на ржаном хлебе, обмазанном маслом и горчицей, налил себе стакан цельного молока и отнес всё это к вертикальному пианино, которое он арендовал.

Была почти полночь.

Он сел и начал играть «Ночь и день».

Кто-то в здании крикнул: «Прекрати, придурок!»

Да похуй на тебя, — подумал Олли и продолжил играть.

Он должен был признать, что ещё не был джазовой величиной, но всё ещё впереди.

Уолтер Виггинс, более известный как Вигги-Крышка, любил часто бывать в баре на углу Сент-Себастьян и Бойл, потому что там очень часто бывали белые проститутки. Сегодня Вигги был в настроении для белой проститутки. Не для пуэрториканок, которые выглядели белыми, потому что были испанского, а не африканского происхождения. Ему хотелось настоящую белую проститутку.