— Как обычно. Хотя… — тут же передумал, подняв глаза. — Ешь стейк тартар?

Вопрос прозвучал не столько ради интереса, сколько как испытание. В его голосе чувствовалась уверенность человека, привыкшего проверять собеседников по мелочам.

— Подойдёт, — прозвучал ответ.

— Тогда, как всегда, — кивнул он официанту.

Когда тот удалился, Айкан вновь повернулся:

— Пробовал когда-нибудь тартар из говядины, не из тунца?

Это блюдо — как рубеж. Сырая говядина, выложенная под соусом, требует не только вкуса, но и доверия к тому, кто её подал.

— Приходилось.

— Значит, не боишься экспериментов, — заметил он, скользнув взглядом, в котором читался интерес, перемешанный с одобрением.

Такое суждение — чисто стариковское, из тех времён, когда «смелость вкуса» считалась чертой характера.

В восьмидесятые, когда Айкан блистал на Уолл-стрит, японская мода на сырую рыбу завоёвывала западных миллионеров. Тартар же был западным ответом на суши: экзотика для тех, кто привык доказывать статус не только деньгами, но и смелостью за столом.

Всё в этом человеке — от слов до выбора ресторана — пахло прошлым. Но именно из этого прошлого он и строил империю.

В те времена сама мысль о сырой рыбе казалась американцам дикой, почти кощунственной. Люди морщились, стоило только услышать слово «суши». Казалось, будто кто-то предложил им глотнуть морской воды вперемешку с песком. «Негигиенично», «опасно» — эти слова шептались за соседними столиками в модных ресторанах.

А ведь сашими тогда было настоящим приключением — блюдом для смельчаков, для тех, кто решался бросить вызов общественному вкусу. С тех пор минули годы, и теперь суши можно заказать хоть на заправке. Лосось, тунец, угорь — привычные, как чашка кофе по утру. Даже сырое мясо — тартар, карпаччо, юкхве — перестало вызывать дрожь у впечатлительных душ.

— Обычное блюдо, ничего особенного, — сказал кто-то за соседним столом, и в его голосе не было ни тени удивления.

Пробовать характер человека по еде давно перестало иметь смысл. Стоит лишь пару вечеров провести с молодежью, чтобы это понять. Айкан, однако, казался из другой эпохи.

— Ешь, — велел он, наблюдая внимательно, как я реагирую на блюдо.

Передо мной поставили тар-тар — глянцевитый, плотный, пахнущий свежей говядиной и острым соусом. Над ним струился легкий аромат лука и каперсов, смешанный с терпким запахом горчицы. Айкан прищурился, будто проверял, не передернёт ли от брезгливости.

Старомодный, упрямый человек. Но если хочешь найти с таким общий язык — приходится играть по его правилам.

Вилка чуть скрипнула о фарфор. Мясо, мелко нарезанное, напоминало густое масло. Русский вариант тартара оказался нежнее корейского юкхве: там мясо нарезают длинными полосками, дающими пружинящую жвачковую упругость, а здесь — всё тонко, мягко, будто в нём спрятано дыхание свежего утреннего тумана.