Юрий Антонович — после Истомина второй человек в посольстве — сидел в глубоком кожаном кресле с бокалом армянского коньяка в руке. Рядом на приставном столике стояли недопитая бутылка и десертная тарелка с тонко нарезанным лимоном. Несмотря на приличную дозу, алкоголь не согревал и не давал расслабиться. Дипломат чувствовал себя раненым волком, запертым в собственной берлоге. Пока в Дортмунде гремели овации, а Истомин, Басов и эта педантичная ведьма Серафима Павловна Царева купались в лучах славы, пожиная плоды триумфа Плисецкой, он был вынужден мучиться неизвестностью здесь.

Да, после того, как его недалекая и распутная жена привлекла внимание контрразведки, его блистательная карьера замерла на нулевой отметке. Его, правда, не стали с позором отзывать в Москву и передавать в руки соответствующих структур — его просто тихо, без лишнего шума отодвинули от всех ключевых процессов, лишили доступа к чувствительной информации и заставили «взять больничный» на время проведения Дней культуры СССР.

Для амбициозного человека, который спал и видел себя в кресле посла, это было равносильно гражданской казни. Юрий Антонович впервые в жизни испытал желание набраться до положения риз. Но, несмотря на все его усилия, опьянение не приходило. «Марфа, конечно, дура, тут не поспоришь, — вел он внутренний диалог с самим собой, — но ничего бы не случилось, если бы не этот чертов Кузнецов и не этот Кацолаповский выкормыш Басов».

Больше всего на свете Юрий Антонович хотел отомстить. Ледников сделал очередной глоток коньяка, откусил лимончик, в его глазах появился недобрый блеск. «Еще посмотрим, чья возьмет! Зря они допустили меня на это дурацкое совещание по поводу подарков. Ох, зря! — Ледников зашелся гомерическим хохотом. — Думают, что разыграли идеальную комбинацию с этим дебильным ларцом и новгородским серебром для канцлера Брандта. Рано, рано радуетесь, братцы! Посмотрим, что будет, когда канцлер нашему — „Мерседес“, а наш канцлеру…»

Он слишком хорошо знал номенклатурную изнанку этой системы, чтобы сдаться без боя. Если Кузнецов перекрыл ему кислород здесь, в Бонне, то в Москве, в недрах Центрального Комитета, у Ледникова еще оставались влиятельные покровители из числа «старой гвардии», которые с сильным подозрением и недоверием относились к новой восточной политике Брежнева и его заигрываниям с немецким капиталом.

План Юрия Антоновича был прост и циничен. И хотя дипломат клятвенно заверял Кузнецова, что отныне не сделает ни единого шага без санкции комитетчика, это вовсе не значило, что посланник собирался выполнять свои обещания. На столе перед Ледниковым лежала подробная, собственноручно составленная докладная записка, адресованная прямиком на Старую площадь. В ней идея ларца с древним новгородским серебром, некогда связывавшим Русь и Ганзейский союз, придуманная Царевой и Басовым, выворачивалась наизнанку.