— Отчего же? Я!

— Готовитесь к Олимпийским играм?

— Нет, просто… не имею другого времени для спорта, — Агнета постаралась, чтобы ее голос звучал максимально обыденно.

— Ах вот как?.. — представитель BND сделал долгую угрожающую паузу.

— Кто звонил вам вчера вечером?

— Кажется, вы перешли границу, — Агнета постаралась, чтобы ее голос не дрогнул.

— Кто звонил вам вчера вечером из Дворца? — Гроссман проигнорировал ее негодование.

Упоминание дворца Шаумбург — официальной резиденции канцлера Брандта — показалось ей прямым обвинением. Агнета молчала. Гроссман медленно поднялся со стула.

— Фройляйн Дорст, рано или поздно мы выясним, с кем вы встречались, и кто передал вам меморандум. Но тогда это будет уже совсем другой разговор.

— Вы хотите, чтобы в следующем выпуске нашей газеты я подробно написала об этом визите? — она посмотрела агенту BND прямо в глаза. — Так я это сделаю. Можете не сомневаться! И заголовки будут похлеще, чем у Bild.

— Ваше право, — контрразведчик вышел из кабинета, не попрощавшись.

Несмотря на внешнюю браваду, журналистка почувствовала себя неуютно. Сомнения, которые появились у нее чуть раньше, стали одолевать сильнее. Меньше всего ей хотелось, чтобы ее статья послужила причиной отставки кабинета. Канцлер Брандт был незаурядным политиком — он искренне нравился миллионам немцев, в том числе и ей самой.

Агнета вспомнила, что почувствовала, когда Вилли Брандт преклонил колени перед памятником героям Варшавского гетто. В тот декабрьский день семидесятого года этот жест одобрили далеко не все, но лично для нее и для ее друзей это стало отправным пунктом. Именно тогда у молодого поколения ФРГ появилась твердая уверенность: страна сможет преодолеть тяжелейшее наследие нацистских преступлений и в одно прекрасное утро проснется по-настоящему обновленной.

И вот сейчас она невольно стала человеком, из-за действий которого зашаталось кресло под народным канцлером. Агнета настолько погрузилась в самокопание, что не сразу осознала: на столе разрывался телефон. Девушка подняла ставшую тяжелой трубку.

— Здравствуй, Агнета! Как это — проснуться знаменитой? — на том конце провода раздался знакомый, чуть хриповатый голос ее учителя, Фридриха Нойера.

Нойер был писателем, журналистом и философом. Многие в Западной Германии без преувеличения называли его совестью военного поколения. Его мнение в интеллектуальных кругах весило больше, чем заявления половины кабинета министров.

— Добрый день, — ответила она, понимая, то, что она услышит дальше, ничего не оставит от ее мимолетного триумфа.