— А если груз не тот? — спросил Архип.
— Команду к тому часу уже дадут, и обратно её не возьмёшь. Тогда я снимаю заряд, пока стрелку не вернули. Вы уходите к трубе и ждёте те же десять минут.
— А если у перевода люди? — сказал Фрол. — Бабы эти, которых на разгрузку сгонят?
Я посчитал вслух, потому что промолчать тут было бы удобнее и подлее.
— От перевода до рампы триста шагов и два ряда вагонов. Железо туда не долетит. Значит, сегодня ночью я их не убью. А завтра они будут снимать эти вагоны с земли, на руках, и таскать по грязи вдвое дольше. И если немец решит, что стрелку тронули свои, возьмёт он тех, кто в ту ночь был на путях. Не меня.
Фрол молчал.
— Я всё равно иду, — сказал я. — И говорю это вслух, чтобы потом не рассказывать себе, будто не знал.
— А на самом переводе?
— На переводе будет дежурный, он там по службе, его считаем как часы. Окажется кто-то ещё — рабочий, баба, обходчик не в свой час — отменяем всё. Без разговоров и без «ну ещё часок».
— Понял, — сказал Фрол.
Я поправил под телогрейкой «вальтер».
Сорок минут до подачи.
Впереди было четыреста шагов открытого места, один капсюль, семнадцать вагонов, которые могли не влезть, и телефонная трубка, которую должен был снять человек, не сказавший ни слова с двадцать второго июня.
— Пошли.
Архип поднялся первым и вытек из ямы в темноту, не сдвинув ни камешка.
Мы двинулись за ним — вдоль канавы, к зольному отвалу, потом низом, вдоль насыпи, туда, где под жестяными козырьками свет падал вниз, узкой полосой на щебень.
У самого перевода Архип встал и опустился на одно колено.
Я лёг рядом и посмотрел туда, куда смотрел он.
У стрелки стоял человек.
Один. С фонарём. В путейском ватнике и в кепке — не немец, не караул, ни погон, ни винтовки.
Он не работал. Не проверял тягу, не подбивал щебень, не шёл дальше. Он стоял и ждал, повернувшись лицом к горловине, откуда должен был прийти состав.
И стоял он ровно на том месте, где через двадцать минут полагалось лечь Фролу.
Глава 17
Человек у стрелки стоял и ждал.
Я лежал в бурьяне на низком бугре, локтями в холодной раскисшей глине, и разбирал его по частям — так, как разбирают чужой след: что делает, чего не делает, куда смотрит.
Ватник на нём был путейский, стёганый, с обмятыми плечами. Кепка. Из-под штанин — голенища резиновых сапог. Фонарь висел на поясе, а не гулял в руке, и это уже кое-что значило: человек, который ищет, светит. Этот стоял.
Он не проверял тягу. Не подбивал щебень. Не шёл дальше по пути, как ходит обходчик, которому положено дойти до столба и вернуться. Он повернулся лицом к горловине — туда, откуда должен был прийти состав, — и переминался с ноги на ногу.