— Передам, — кивнул Гена. — Завтра к полудню схожу. И вот ещё: ждать он будет три ночи, начиная с завтрашней. Возле депо. Дальше — уйдёт на дно.
Палка была о двух концах: мы не доверяли ему, он — нам. Только двойника вместо себя тут не пошлёшь. Богатырёв будет спрашивать про деда, про дом на Тельмана, про третью бригаду — такое по бумажке не выучишь.
Я сидел с блокнотом Сидорова и считал. Две роты. Жерди, верёвки, собаки. Они придут — через неделю, через две. А у нас — сырые ямы вместо землянок и люди, половина которых ещё не держит винтовку. Отсидеться не выйдет: прочёс сожрёт всё, что мы начали строить.
Значит, бить по дороге надо раньше, чем они ударят по нам. Для удара нужны точные данные. Данные — у Богатырёва. А Богатырёв разговаривает только с внуком Фёдора Ковальчика.
Оставались Даша, Зыков, Тарасов. Только мне предстояло не спросить у них разрешения, а объявить решение — и выдержать то, что за этим последует. Кто останется за меня, я уже решил: Зыков. Не вернусь через двое суток — командует он, и к станции никто не суётся.
Я сложил блокнот Сидорова, убрал в карман шинели. Посмотрел на Зыкова. Потом на Тарасова.
— Сидоров, свободен, позови сюда Дашу, — сказал я тихо. — А вы двое — останьтесь.
Зыков тут же нахмурился, а вот Тарасов уставился на меня долгим взглядом…
Глава 10
Сидоров вывел Дашу к моей землянке и сразу ушёл — я мотнул ему головой, и он понял. Я остался сидеть на бревне у входа и смотреть, как муравьи тащат сосновую хвою в расщелину между корнями. Смотреть было проще, чем думать.
Даша остановилась в шаге от меня. Молчала, разглядывая меня так, будто я был не командиром, а одним из её лежачих, который надумал сбежать из лазарета.
— Гена сказал, что ты собираешься в город, — произнесла она наконец. — Стас, ты…
— Понимаю, — перебил я. — У нас появился контакт. Прощупать его может только один человек, и это не Гена.
— Встань, — сказала она.
Вот тут я и вспомнил, что сам, при всех, отдал ей лазарет. Полную власть, непререкаемую. Своими руками вложил.
Теперь платил.
Я встал и молча расстегнул ворот телогрейки. Даша шагнула ближе, приложила сухую прохладную ладонь к моему лбу, потом к шее. Её пальцы легко нашли пульс. Я стоял неподвижно и смотрел, как шевелятся её губы, пока она считает удары.
— Дыши, — приказала она. — Глубже.
Я расправил грудную клетку. Воздух вошёл с хрипом, и где-то внизу, под рёбрами, привычно заскребло. Кашель я задавил, но она услышала. Глаза сузились.
— Ещё раз.
Я повторил. На этот раз не вышло: грудь скрутило, я согнулся пополам, хватая ртом воздух, и кашель пошёл наружу — долго, взахлёб, стыдно.