Богатырёв застыл.
— Зачем?
— Затем, что подписывать чужую смерть заочно я разучился, — сказал я. — Я его в глаза посмотрю. Может, откажусь. Может, придумаю ему выход, хоть какой-нибудь.
— Выхода нет.
— Значит, буду знать, кому я его не придумал.
Старик долго стоял, глядя на камешки на полу. Потом повернулся к задней стене и стукнул по бревну два раза. Костяшками, коротко.
За поленницей зашуршало.
Он вошёл через лаз — согнувшись, боком, как ходят люди, привыкшие к тесноте паровозной будки. Молодой, лет тридцати. Обритая голова, тёмные пятна мазута в порах на руках, которые уже ничем не отмоешь.
Он выпрямился и посмотрел на меня.
И я его узнал.
Перрон. Гарь. Толпа, крик, паровоз под парами. Человек на подножке подаёт руку — а по железным ступенькам лезет наверх мой дед.
— Кочегар Михалыча, — сказал Богатырёв. — Тот, что двадцать второго не поехал. У него мать под завалом осталась, у водокачки. Откопали через неделю.
Человек не двинулся. Он смотрел мне в лицо спокойно и внимательно, как смотрят на топку, прикидывая, сколько ещё осталось до конца перегона.
— Он с того утра не сказал ни слова, — добавил старик. — Ни одного. Ни мне, ни жандарму, ни попу. Немой, считай.
— А по-немецки? — спросил я.
— А по-немецки он до войны с германскими наладчиками в депо говорил лучше всей смены.
Я посмотрел не на Богатырёва — на кочегара.
— Ты сам решил?
Он медленно кивнул.
— Отказаться можешь сейчас. Без объяснений. И тогда мы уйдём отсюда и придумаем другое.
Кочегар не отвёл глаз. Поднял руку, показал сначала на себя, потом на камешек дежурки. После — на задний лаз, словно спрашивал одно: где выход?
Вот это был не человек, которому всё равно, умрёт он или нет. Этот уже искал дорогу назад.
Ему нужно было заговорить всего однажды. В последний раз…
Глава 13
День мы пролежали в яме под гривой, вышли в сумерках и к базе добрались на рассвете третьих суток.
Последнюю версту я мерил не шагами, а вдохами. Вдох — куст. Вдох — кочка. Вдох — ещё одна. Фрол сопел сзади, мешок с подрывным тянул старика к земле, и от этого он шёл ровнее меня. Гена оглядывался. Не на меня — на след.
Дозорный окликнул нас из ельника раньше, чем я его увидел, и отзыв потребовал целиком, до последнего слова. Это было хорошо. Значит, Зыков эти трое суток не спал.
Сам старшина ждал у кочек. В руке — часы.
— Пятнадцать часов у тебя оставалось, — сказал он. Ни радости, ни упрёка. Просто цифра, как тогда у Архипа под будкой. — Я уже разметил, что берём, а что жжём.
— Не жги, — сказал я. — Пригодится.
Даша стояла у лазарета и ждала. Не бросилась навстречу, не спросила, как шли. Показала пальцем на чурбак у входа.