Мы вернулись по старому створу и закрыли обе пустые лунки мхом и водой. Фрол осмотрел новую линию от сорок первого пикета: сначала почти прямо, затем лёгкий поворот, а дальше — гладкий сфагнум над резаным торфом.
— Теперь поведёт, — выдохнул он. — Не сразу. Тем и хорошо.
Перед уходом Язэп повёл меня вдоль кромки карьера. Шли медленно, по колено в воде, и он показывал мне границы по зарубкам на ольховых стволах, что росли по краю. Зарубки были старые, довоенные, и он их обновлял, проходя с немцами: три косых зарубки на высоте пояса, на каждом третьем стволе.
— Это чтобы знать, где твёрдо, а где нет, — сказал он. — Под зарубками — кромка. Левее — держит. Правее — провал. Если идти по зарубкам, выйдешь к дальнему ручью, а оттуда — к Кукуевке.
— Немцы эти зарубки видели?
— Нет. Я бил, когда отставал. Они шли впереди, я — позади.
— Хорошо. Запомню.
Мы вернулись к гриве. Фрол и Петька ждали у последних кольев. Язэп остановился между нами. Рука с ножом повисла у бедра; взгляд перескочил с Фрола на меня и замер.
— Я могу уходить?
— Да, — кивнул я. — Помни: началась стрельба, ты упал в воду и пополз от тропы. Кто напал и кто ушёл — не видел. Ничего сверх этого.
Он кивнул и ушёл вдоль зарубок, к дальнему ручью. А потом с южной стороны, от Красного, донёсся звук.
Сначала — глухой, мерный, как стук сердца большой твари. Потом он распался на шаги. Много шагов. Немцы поднимали людей. Тот, который ушёл с тропы, добрался до своих раньше, чем мы думали, и поднял тревогу. Или командир в Красном решил не ждать выхода промерщиков.
Я толкнул Фрола в плечо.
— Пошли.
Мы ушли с гривы, и последним, что я услышал с той стороны, был лай собаки.
Глава 21
Интерлюдия. Гродно
Утром в Гродно, в бывшей табельной при депо, топилась печь. Печь была голландская, облицованная изразцами с отколотыми углами, и топили её теперь не дровами, а старыми шпальными обрезками, которые давали жар и копоть. В табельной пахло папиросами, печной гарью и потом.
Юзик Барташ сидел на табурете у печи и смотрел на огонь. Его выдернули прямо со смены, и он не знал, чего ему ожидать. Он был дежурным путейцем в свои тридцать четыре года, а ещё состоял в знаменитой бригаде Ковальчика. Правда, это было до войны… теперь же его смена была под номером два.
— Ну и шо там? — Он пялился на огонь и говорил сам с собой. — Это из-за случившегося, да?
Он не знал, что его ждало дальше. Смена кончилась в шесть, в шесть ноль-пять его окликнул польский полицай у деповских ворот и сказал: «Пройдёшь со мной». Его не пытались там арестовать или обыскать, просто сказали: «Иди» — и указали направление. Собственно говоря, Юзик пошёл без лишних вопросов, ибо понимал: ему некуда деваться.