Где-то за спиной всё ещё рвались ящики на складе — приглушённо, будто под водой. Земля вздрагивала мелкой дрожью, в нос лез запах гари и кирпичной пыли.

Архип, Тарасов, санитар — их рты открывались в беззвучном крике. Я видел движение, но не слышал ничего, кроме этого высокого, ватного звона.

Я моргнул, пытаясь прогнать пелену перед глазами. Не с первого раза, конечно, но зрение начало восстанавливаться. Правда, когда чёткость мира вокруг вернулась, увиденное — мне очень не понравилось!

Первым в пролом протиснулся немец в длинной шинели. Он водил головой по сторонам, словно искал кого-то. Хотя, чего это я? Не кого-то, а явно нас. За ним шло двое солдат, заметно моложе «шинели». Они переступали через битый кирпич, держа винтовки наперевес. Стволы ходили из стороны в сторону, выискивая цель в разрушенном дворе.

Самым паршивым было то, что меня контузило: я ещё цеплялся взглядом за мелкие детали — каплю пота на виске «шинели», грязную, сбившуюся набок каску одного из молодых, из-под которой выбивались светлые волосы, — но оценить угрозу целиком не мог.

Общая картинка была непонятной. Я реально не мог додуматься, что же нам надо было сделать?

Но тут, как оказалось по «знакам» отличия, ефрейтор поднял руку. Один из солдат остановился, а второй, повернувшись боком, начал медленно отступать к пролому. Он уходил. В моём сознании, наконец, всё сложилось так, как надо. Ефрейтор показал своему, чтобы тот позвал подмогу. Они нашли нас. Нашли того самого врага, который что-то натворил. Теперь, времени у нас было просто в обрез.

Я попытался крикнуть, но горло свело спазмом. Изо рта вырвался лишь сдавленный хрип. Пальцы скребли по щебню, пытаясь найти опору, но тело не слушалось. Я видел, как Тарасов, лежавший за перевёрнутой тачкой, резко перевернулся на живот. Его правая рука, державшая ТТ, выпрямилась и…

Звука не было, была только небольшая вспышка оружия! Я увидел только короткую оранжевую вспышку, осветившую лицо капитана, и дёрнувшийся затвор пистолета. Ефрейтор, стоявший ближе всех, откинулся назад. Колени врага подогнулись, и он осел на битый кирпич, выронив винтовку.

Второй немец, тот, что остановился по приказу ефрейтора, бросился вправо, за остатки кирпичной кладки. Ствол его винтовки плюнул огнём прямо в нашу сторону. Кирпичная крошка брызнула мне в лицо. Острый каменный осколок резанул по щеке, оставив горячий, влажный след.

И, опять же, я почти ничего не слышал. Как будто весь мир сделался ватным.

Он распадался на рваные контрасты: вспышки выстрелов, темнота между ними и это глухое безмолвие. Любое движение казалось замедленной съёмкой. Запахи ещё оставались — но забитый пылью нос различал только гарь да что-то металлическое.