— Порожняком?

— Так точно. Ехал с мешком, вернулся без.

Я посмотрел на этого пацана в железнодорожной куртке, из которой он вырос ещё в прошлой жизни, и подумал, что вот это и есть настоящая разведка. Не подвиги. Мешок, которого нет на обратном пути.

— Молодец, — сказал я. — Записывай дальше. И запомни: не подходи, не спрашивай, не заглядывай. Только смотри и считай.

— Есть только смотреть и считать!

А на пятый день Ганна вернулась из деревни пустая.

Просто пришла, поставила на лавку порожнюю корзину и села рядом. Ни на кого не глядя.

— Всё, — сказала она. — В трёх дворах отказали. Не со зла. У Прохоровны трое своих, и мука кончилась.

Никто ничего не ответил. Все всё поняли.

Я, к слову, шёл на поправку. Кашель с кровью стал реже, слух и равновесие возвращались, силы — понемногу. И между мной и Дашей что‑то менялось. Не разговорами.

— Дыши, — говорила она, прижимая ухо к спине. — Ещё. Не так глубоко, дурак, ты сейчас закашляешься.

Я закашливался.

— Вот, — говорила она без всякого торжества.

Потом молчала, сматывая бинт. И один раз сказала:

— Коля так же дышал. Под конец.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — она встала и сунула мне кружку. — Пей отвар. Он мерзкий. Пей.

Про те четверо суток Даша мне не рассказала ничего. Рассказала Ганна — сама, без вопроса, когда мы столкнулись у колодца.

— Она с тебя рубаху за ночь по четыре раза снимала. Кору ивовую варила, липу варила. Жиру гусиного у Прохоровны выпросила, в первую же ночь, — последнего, а у той трое своих. И не ложилась ни разу.

Я потом спросил у Даши сам.

— Работала, — сказала она и пожала плечами. — Что тут рассказывать.

А перемену между нами Ганна заметила первой.

— Хозяйственная пара, — бросила она однажды, проходя мимо с охапкой дров. — Один командует, другая лечит. Эвон как слаженно.

Я промолчал. Даша отвернулась, пряча лицо. Но губы её тронула улыбка — короткая, будто случайная.

На девятый день Сидоров приволок добычу. Довоенный батарейный радиоприёмник, тяжеленный, в деревянном футляре. Нашёл в заброшенном доме на отшибе.

— Его ещё в июне сдать должны были, — сказал Гена, обтирая футляр тряпкой. — Не сдали. Спрятали под полом. А хозяев уже нет.

Несколько дней он с ним возился, паял, менял детали.

— Работает, — доложил он наконец. — Только батареи садятся. Анодной хватит вечера на три, не больше.

Аппарат снесли на хутор: в лагере с ним было нечего делать, а тут за огородами стояло пустое гумно, и чужие сюда не ходили. Сидоров поставил приёмник на перевёрнутый ящик, покрутил ручку настройки. Сквозь треск и шипение прорывались далёкие звуки — то ли музыка, то ли морзянка.