Не двадцать, но двадцать два, двадцать три. Все началось сначала, я молода, полна сил, здорова и… ладно, нет. Я из бедной семьи – старуха обмолвилась, что я не захотела Акулине своей судьбы, стало быть, и Марьяшу вот так же, против воли, куска хлеба ради или прощения долгов, отдали за Антипа. Федор впечатления садиста не производил, но то на людях, как тут судить. Я голодаю, мерзну, работаю как проклятая, на износ, я не смогла зачать, и муж оттачивал на мне навыки контактного боя, а бабка добавляла клюкой. Но это же шанс, да, нет? Сколько я прожила бы в своем прежнем теле – еще лет тридцать, а сколько я проживу здесь?..

На грани сна и яви мне ухмыльнулась несуществующая кошмарная рожа, и я тихонько простонала. Проснулась я, потому что Акулина, одетая и весьма недовольная, трясла меня за плечо.

– Вы, матушка, спать горазды, – поджала она губы, и я открыла глаза и сперва зажмурилась. За окном было светло и серо, солнце плавало где-то мутным пятном за облаками, я себя чувствовала разбитой и утомленной, в голове шумело, и я была озлоблена на весь мир. – Там купцы приехали.

Одета Акулина была в кокетливое серое платье. Не новое, и штопка видна, но фасончик игривый, не те убогие тряпки, какие я видела на всех нас. Залезла в какой сундук, вчера нам такой роскоши не досталось.

– Это ты ради них разрядилась так? – ухмыльнулась я, поднимаясь, и от резкого движения стены поплыли, меня замутило, в ушах раздался колокольный звон. – Что тем купцам от меня надо?

Известно что, гадать не приходится – долги Антипа. То, что никто не осмеливался требовать с этого подлеца, всегда можно стрясти с юной запуганной вдовы. Теоретически, конечно, потому что у меня денег нет и быть не может, а то, что спрятано где-то – так то байки, врет вам Родька-ледащий, не отдавал он ничего, откуда и ему взять деньги, неоткуда, у самого завалящей телеги с полуживой савраской и то нет, пешком ходит, беспорточник.

Проговаривая про себя будущую свою речь, чтобы звучать как можно более убедительно, я спустилась, хватаясь за стены и перила и молясь, чтобы нога не оступилась. Это усталость и голод, и это осознаю я, а Марьяша… понимала ли она, отдавала ли отчет, думала ли хоть раз, в какой бездне оказалась ее едва начавшаяся жизнь? Или каждое утро она, замерзшая, с резью в желудке от недоедания, избитая, покорно спускалась и сносила новые побои и унижения?

Не осознавала и, конечно, не думала. Для нее такая жизнь была в порядке вещей. Для ее падчериц такая жизнь была в порядке вещей, насмотревшись на мучения мачехи, а до того, может, и матери, Акулина и умоляла отца замуж ее не выдавать.