Мелочи жизни, но от раздражения на всех и вся, и на себя в том числе, я просидела с шитьем до поздней ночи. Из обрезков тканей я пошила мягкие игрушки и теперь ожесточенно набивала их сеном. Материнство в эту эпоху не ценилось и мало кем осознавалось, я старалась не ради того, чтобы бабы умилились, а ради малышей, которым мои безыскусные поделки доставили бы немного радости.

О том, что в мое время эти кошмарненькие медведи либо напугали детей до слез, либо стали очередным дорогостоящим брендом, я предпочитала не задумываться.

К себе я поднялась за полночь, и девочки давно спали, а из комнаты Мелитины шел слабый свет. Старуха не придавала оставленной на ночь свече никакого значения, я же параноидально смотрела, чтобы нигде не выпал ни единый уголек и не трепыхалась без присмотра тощая свечка. Я слишком хорошо помнила, как я попала сюда, поэтому выругалась и толкнула дверь комнаты.

Старуха сидела за столом с какими-то бумагами и так увлеклась, что не слышала мои шаги, но когда поняла, что больше она не одна, не удивилась, не испугалась, лишь прищурилась и подленько захихикала.

– Глянь, Марьяшка, чего у меня есть, – протянула она, но в руки мне лист взять не позволила. – Ишь, вострая, так гляди, грамоте небось учена.

Я-то учена, думала я, и сердце мое билось не на привычном месте, а где-то в районе живота бултыхалось в вязкой холодной жиже. Я-то учена, а вот ты, старая кочерга, где и когда успела выучиться, где и когда ты успела достать документ, который я так тщетно искала все это время?

– Дай сюда, – прохрипела я. Между мной и старухой встала белая молочная пелена, злоба сдавила мне горло не хуже убийцы. Вот он, аффект, состояние столь неуправляемое, что суд признает его смягчающим обстоятельством.

Я не отдам все, что я начала делать, Акулине. Не отдам, даже если придется…

– По-хорошему говорю, дай сюда!

– Схватиться со мной собралась, Марьяшка? – мгновенно перестав хихикать, беззубо оскалилась старуха. – Антипку прикончила, парша, думала, шито-крыто? Я, Марьяшка, тебя как выгородила, так и оговорю! На каторгу пойдешь за убивство, сдохнешь, подлюка, как шавка безродная!

Слова ее просачивались сквозь вату. Попытаюсь забрать документ – старуха поднимет крик. Решу замести следы – останется хватать остаток денег и мчаться в ледяную ночь. На улице трескучий мороз, я не доберусь даже до тракта, а если мне чудом повезет, то и тогда меня схватят на первой же станции. Повесят на меня не только убийство, которое я совершу, но и то, которое я не совершала. Семь бед, Марьяна, один ответ.