Попробую хитростью. Я ничего не теряю.

– Я этого не писала, – и я сама удивилась, как уверенно прозвучало, но это правда. Я не писала ничего. – Это подделка.

– Да-а? – заскрипела Мелитина, своей клюкой вынуждая меня держаться на расстоянии. – Ну, глянь, глянь сама.

Она, гримасничая, протягивала мне бумагу, где черным по белому, криво, с ошибками – но что с Марьяны взять! – было написано, что отдает она приданое свое в полное и безраздельное владение мужу своему Антипу Силову Морозову, и выгоды с того никакой не имет.

Я схватить лист не успела. Старуха мазнула им по воздуху, и острый огонек пламени спрыгнул со свечи на бумажный край.

– Дура, Марьяшка-а… ой дура! – шелестела Мелитина, пока я, окаменев, смотрела, как пламя с аппетитом облизывает мой приговор. – Кабы Акулька, дрянь, власти тут поимела, пошла бы я на старости лет с сумой по дворам. А ты, Марьяшка, баба добрая. Гляди, как горит. Скоро, скоро от беды твоей ничего, Марьяшка, не останется.

Я утерла тыльной стороной ладони случайную слезу.

– Смотри, смотри, – продолжала старуха, ловко поворачивая лист, и огонь лакомился сухой бумагой. – Акулька та подлая, наплачешься ты с ней, дура, ой, наплачешься.

Она бросила догорающий лист прямо на стол, и я, несмотря на шок, вся затряслась, глядя на открытое пламя, но Мелитина прихлопнула огонь рукой, как муху, и не поморщилась.

Ухмыльнулась, обтерла руки о рубаху на груди, осклабилась и сделала странный жест, будто затягивала удавку.

Да этого просто не может быть. Она тоже подозревает Акулину?..

– Ты знала, матушка, что она… – я громко вздохнула, но из-за шума в ушах не слышала саму себя. – Акулина крутила с помещиком. Василием Аникишиным.

Старуха меня сейчас не только обсмеет, но и обзовет так, как я пока и не представляю. Дичь, Акулина и Аникишин даже как любовники полная дичь, не смотрят чистенькие богатые мальчики на замарашек.

– Губа-то у той Акульки не дура, только губа у ей не дура и есть. Антипка бы прознал, убил, – прибавила Мелитина почти шепотом. – Окаянная девка, а выставить бы ее за порог…

Она посмотрела на меня как заправский заговорщик, но я покачала головой, и старуха насмешливо покивала.

Я малодушна и неправа.

Я спасаю себя от собственной трусости трудами праведными.

Охотно помогала лишь маленькая Дарьюшка, но она была слишком мала для чего-то серьезного, и от своей бесполезности бедный ребенок мучился. Я, рассудив, что хуже уже не будет, показала ей, как красить стены, строго-настрого наказав на стулья не взбираться, и дело пошло. Красила Дарьюшка плохо, пятнами, и старуха вздумала было на нее наорать, но я пресекла – ничего, пусть некрасиво, но чистенько. Мы не баре какие, гнаться за красотой.