Через споры, уговоры, скандалы, синяки и исколотые в кровь пальцы я превращала свое жилье в спасительное пристанище. Две комнаты, одну для мужчин, другую для женщин с детьми, почти закончили, соорудили двухъярусные кровати, занавесили пологами, и мастера, думая, что я не вижу, переглядывались и крутили пальцем у виска. Мол, тронулась вдова с горя умом, а нам какое дело, платят, и славно.

Я сражалась за каждый спасенный клочок ткани, но не экономила ни дрова, ни еду. Федор привел печника, тот возился долго, но исправил все отопление, и теперь, едва я затапливала печь, тяга ровно гудела в трубах, оттаивали стекла, и мы перестали зябнуть. Больше того, я утомилась обтираться по утрам снегом и раз в неделю мыть волосы, склонившись над тазиком в кухне, и расчистила лопатой дорожку до старой бани.

Мелитина ругалась на расточительство. Впрочем, за минувший месяц я так привыкла, что дергалась, когда переставала слышать брюзжание или храп – она уже немолода, мало ли. Временами, когда Мелитина переставала сотрясать стены дома, я даже перебиралась к ней на кровать. Может, лучше будет, если я окажусь рядом.

– Ничего, матушка, чистота залог здоровья! В здоровом теле здоровый дух! – приговаривала я, подталкивая Мелитину по тропочке в баню. Девочки уже попарились, и Акулина, изображая невесть что, страдала в спальне от «мигрени».

– Эк заговариваться стала, матушка, – досадливо прокомментировала Мелитина. – Того гляди, совсем станешь плоха.

Но в бане старуха разошлась. Было терпко, натоплено, влажно, и Мелитина в чем мать родила трясла стариной, запаривая свежие веники, поддавая парку, ухая и ахая, а я в первый раз рассматривала себя и свое тело.

Худа. Прекрасно сложена, но худа, и шрамов на мне как на старой кавалерийской лошади. Вот этот ожог случился не по неловкости, кто-то прижег мне руку, возможно, кочергой. А после еще излупил за испорченное платье. На шее тоже шрам – меня душили? Сорвали кожу прямо над плечом. Рука, похоже, была сломана, ключица тоже.

Да как я выжила?

Но вот же я, почти счастлива, почти свободна, если не думать, что прямо в эту минуту в дом могут входить слуги закона и спрашивать Марьяну Трофимову Морозову, купеческую вдову.

– Крепись, крепись, Марьяшка! – голосила старуха, мотыляя меня веником. Кожа горела, но это была блаженная боль. – Ух, хорошо! Кости-то, мозгля, одни кости, чего в тебе Антипка нашел?

Как я уже поняла, старуха не знала всей подоплеки нашего брака.

– А Матрена была красивая? – спросила я, отворачиваясь от иголок, и как же это было великолепно. Баня средство от всех напастей, я заново родилась.