Время шло, внутрь нас пустили лишь на несколько минут. Сейчас не только я и Катя торчали под дверьми лазарета, а еще и куча другого народу — Женю любили все, кому она только не помогла. Ссадины, царапины, диарея от непонятных продуктов или переедания с голодухи, стрессы, магические истощения, миллион причин обратиться к доктору, до недавних пор единственному. Я больно укусил себя за щеку, подумав «хорошо, что успела хотя бы частично передать свои знания», ведь еще ничто не кончено.

Скрип.

Дверь открылась нараспашку, оттуда выбежала взлохмаченная, с шапкой для волос набекрень девушка, из помощниц. В ее руках необъятный таз с покрасневшей водой. Лицом служка была бледной и испуганной. Я бессильно просипел — хваленый Тла’ал, метящийся в сюзерены. Куда уж мне, если в такой ответственный момент я могу лишь стоять столбом и ждать.

В какой-то момент я услышал особенно высокий вскрик, и все затихло. Так как панических выкриков из-за все той же двери я не услышал, мне показалось, что это хоть и не по плану, но еще не совсем ужас. Ждал. По коже неостановимо бежали мурашки.

Готов ли я, Марк Орлов, сдержать данное слово, если в том возникнет нужда?

Прижавшись лбом к холодному камню стены, я мысленно проклинал систему, инопланетян, случившийся апокалипсис, все вокруг.

— Держись… — Прошептал я в пустоту.

А затем тишину, такую густую, что ее можно было потрогать, разорвал звук.

Резкий, требовательный, невероятно громкий в застывшем в ожидании форте. Это был крик. Плач новорожденного человека, возвещающий этому суровому и неприветливому миру о своем появлении!

Раздался сонм восторженных выкриков. Я осел на пол, ноги подогнулись против моей воли. Из груди вырвался вздох, такой резкий и громкий, словно я до сего момента не дышал несколько часов подряд. По коридору, а затем, выкатившись наружу, прокатился волной миг восхищения. Народ ликовал!

Несколькими минутами позже дверь лазарета тяжело скрипнула и приоткрылась. На пороге стояла одна из девушек, в прилипшем к телу врачебном халате, а волосы ее слиплись в сосульки. Ее лицо выражало эмоцию… смертельного истощения. У меня оборвалось что-то груди. Неужели?..

Я поднялся, на негнущихся ногах проследовал к родильному кабинету. И тогда, став достаточно близко, чтобы вглядеться в лицо помощницы, рассмотрел за дикой усталостью слабую, дрожащую, но абсолютно счастливую улыбку. Она ничего не сказала, просто отступила в сторону, пропуская меня внутрь.

Кровь. Кровь. Много ее. Две медсестры терли пол тряпками, делая уборку. Взрослая женщина, лет пятидесяти, стояла в стороне и держала, осторожно прижав к груди, белоснежный комочек из ткани.