Сердце колотится быстрее, чем должно от обычной пробежки по лестнице. Ладони липкие. Внутри всё сжимается в тугой узел, будто кто-то методично затягивает шнурок в груди — туже, ещё туже.
Один. Два. Три.
Дышу. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть — я помню это правило, кто-то когда-то мне его говорил, но сейчас не могу вспомнить, кто.
Четыре. Пять.
Узел не ослабевает, но хотя бы не затягивается сильнее. Этого достаточно. Этого должно быть достаточно.
Звонок разрывает воздух, и через мгновение дверь за моей спиной распахивается — я едва успеваю отступить, — и класс наполняется голосами, смехом, топотом тридцати пар ног одновременно.
— Тихо, тихо, — говорю я, и, как ни странно, они затихают. Не сразу, но затихают.
Начинаем урок.
***
После уроков актовый зал заполняется привычным гулом — драмкружок собирается быстрее, чем обычные классы, будто дети чувствуют, что здесь можно быть громче, чем на уроках.
— Так, начинаем с разминки, — говорю, хлопнув в ладоши. — Встали в круг.
Что-то меняется во мне, стоит только оказаться в этом зале. Пропадает привычная скованность, тело двигается свободнее, голос звучит увереннее — здесь я не боюсь быть заметной, потому что здесь заметность — это часть работы, а не угроза.
— Ольга Дмитриевна, а можно я буду читать за Треплева? — тянет руку высокий и очень худой Серёжа, явно давно вынашивавший этот план.
— Сначала разминка, — отвечаю с улыбкой. — Потом распределим роли.
Провожу их через упражнения — на дыхание, на артикуляцию, на снятие зажимов. Ирония не ускользает от меня самой: учу детей избавляться от зажимов, которые сама ношу в теле каждый день, просто в других обстоятельствах.
— А теперь — этюд на эмоцию, — говорю, разбивая их на пары. — Один человек выражает страх, не говоря ни слова. Партнёр должен угадать, чего именно он боится.
Хожу между парами, наблюдаю, поправляю позы, подсказываю, где добавить деталь, где, наоборот, убрать лишнее.
Настя из пары у окна изображает страх высоты — слишком театрально, руками машет, будто отгоняет пчёл, а не боится падения.
— Стоп, — подхожу к ней. — Страх высоты — это не размах руками. Это оцепенение. Тело сжимается, а не раскрывается. Попробуй ещё раз — застынь, как будто вообще боишься пошевелиться.
Она пробует снова — уже точнее, уже ближе к настоящему.
— Вот, — киваю. — Именно так.
Что-то тёплое разливается внутри — то самое чувство, ради которого я выбрала эту профессию когда-то. Здесь, среди детей, играющих чужие страхи на сцене, мой собственный страх почему-то отступает на второй план — будто, помогая им управлять эмоциями, я на время учусь управлять и своими.