Размётаны и горят вражьи шатры, открылось что-то вроде центральной площадки стойбища; цепочка раздетых донага пленников со связанными над головой руками; шаманы в жутких масках, иссиня-чёрных, пухлые вывороченные губы измазаны красным; чёрные изогнутые клинки в руках вражьих заклинателей, и почти такое же белое, как снег в окрестных полях, тело очередной жертвы, растянутое на грубой деревянной колоде жертвенника.

Бей, бей, не жалей!..

На сей раз у него получается не пламенный шар, но что-то вроде тонкой солнечной стрелы; она пронзает грудь шамана в маске, тот опрокидывается на спину, и тут уже успевают другие сородичи; без промаха бьют рогатины, рубят топоры и секиры, пронзают мечи, топчут конские копыта.

Чудом уцелевшая жертва — девушка — поднимается с колоды, широко раскрыты светлые глаза, упали на обнажённую грудь пепельные волосы, и взгляд её пронзает его словно насквозь.

«Хорош, — слышит он. — Хорош. Вот только…»

Откуда-то вылетает случайная стрела, и он знает, что нацелена она прямо в спину пепельноволосой, и он просто вскидывает руку, уже не успевая ничего «зачерпнуть». Он просто знает, что не может позволить этому случиться — и стрела послушно рассыпается золой, в мгновение пожранная яростным пламенем.

Глаза девушки вспыхивают, на губах появляется слабая улыбка — слепой ужас отступает, кажется, она начинает верить, что уцелела. Потянулась, протягивая руки…

«Хорош».

— Сын?! Сын?!..

— Что стряслось-та?

— Упал вдруг…

— Огнём-то видел, как отмахнул?! Только тряпки и полетели!..

— Маг, маг, маг великий!

— Да что ж с ним-то?

— Жив вроде, не ранен…

— Сын! Слышишь меня, сын?!

Однако он уже взлетал над смертным полем — хотя благодаря ему погибших среди своих почти не было — и видел перед собой зимнее небо, облака, полные снегом — он пробиваел их, подобно соколу — нет, вот он уже и есть сокол! Коричневокрылый сокол пробивает небесную сферу, пронзает звёздные чертоги, и вот…

И вот он вновь на золотой нити, протянутой над неведомыми безднами, а впереди смутно маячат третьи врата, и не просто врата — поднявшиеся и сплетшиеся ветви исполинского древа.

И там не шесть и не восемь фигур, как можно было бы подумать, а всего лишь одна. Тоже сотканная из мягкого сияния, она, однако, не стояла с посохом наперевес, но устроилась, словно усталый путник, на толстой ветви, из которой словно бы вырастали врата.

Познавший Тьму остановился. Эта фигура не была безликой.

— Вот и встретились, великий Мерлин.

Сидевший поднялся. Торс, руки, ноги — всё из света, но вот лицо сделалось живым, пролегли морщины, сотворилась борода.