Он не думает о смерти, конечно же, нет! — смерть это для неумёх, кто так и не выучился держать копьё или щит.

Они победят, они не могут не победить!..

Дорога выходит на белый заснеженный простор, лесные стены раздвигаются в стороны, и ряды всадников разворачиваются широкой охватывающей лавой, исполинским серпом.

Впереди виднеются какие-то палатки, шатры, обтянутые меховыми шкурами, торчат размалёванные алым маски. Там поднимается жирный чёрный дым, там ждут своей участи пленники — и занесены жертвенные ножи из проклятого чёрного камня, извергнутого подземной глоткой в огненной ярости.

Боевой клич проносится над полем, и мохнатые лошадки с неожиданной резвостью срываются в галоп. Взметнулся снег, наклонены острия рогатин, кто умеет бить на скаку из луков — наложили стрелы, растянули тетивы.

Скорее, скорее, скорее!..

Там, впереди, взлетел тревожный крик, рванулся в зимние небеса клуб дыма, словно в костёр швырнули охапку гнилушек.

И сразу — резкая боль, словно по щекам полоснули острым.

Что-то очень злое творится там, впереди, и ни стрелы, ни рогатины уже не успеют.

И остальные, скачущие рядом с ним, ни о чём не подозревают.

От островерхих шатров взмыли первые стрелы, короткие и злые, но их слишком мало, чтобы остановить конную лавину лесных воинов.

Но там, откуда поднимается чёрная клубящаяся колонна, готовится что-то поистине жуткое, и чувствует это он, один он.

И он один словно видит слабые, едва заметные нити призрачной позёмки, что змеями вьются над полем, скользят, устремляются туда, где затаился враг — их надо остановить, и он свешивается с седла, вытягивает руку, хватает их целый пучок, не слыша удивлённых возгласов справа и слева.

Ладонь обжигает даже через грубую кожу боевой перчатки. Но это — сила, это — оружие, и он, как тогда с копьём, до боли отводит назад плечо, вкладывая всё в этот бросок; всю ненависть к тем, кто сейчас там, возле окроплённого кровью жертвенного кострища; они не должны жить, они должны умереть, чтобы жили другие.

Огненный шар проносится над белой девственной равниной; врезается в крайние палатки, и они тотчас разлетаются, словно под ветром; кружатся меховые пологи, горят шесты, заброшенные к самому поднебесью.

Изумлённые возгласы становятся ещё громче, однако он не смотрит по сторонам; его охватывает исступлённый восторг — он может, он может, он побеждает!..

Что-то кричали и вопили враги, что-то кричали и свои; он не слышал — вновь нагнулся зацепить призрачного потока, швырнул ещё один сотканный из огня клубок, понятия не имея, как это ему удается.