— Эдик, — сказал я, — ты занят сейчас?
Он посмотрел на ведро, потом на меня.
— Ну, не особо. А что?
— Зайдешь на чай? Разговор есть.
Эдик после короткого раздумья согласился, занес ведро к себе и через пять минут сидел у меня на кухне с кружкой в руках.
— Чисто у тебя, — заметил он, оглядывая квартиру. — Раньше тут, помню… ну, сам знаешь.
— Знаю. Бесы, Эдик, бесы!
Он рассмеялся, отмахнулся, потом покрутил головой, разглядывая полку с книгами, чистую плиту, занавески.
— Не, ну реально, даже пахнет по-другому. Как у нормального человека. У меня вон тоже, знаешь… — Он замялся, ковырнул ногтем щербинку на столе. — Пацан мой младший приезжал на той неделе. Поиграли в приставку, я ему котлет нажарил. Ляська, правда, потом звонила, орала, что я ему мозги запудрил, но он сам написал: «Пап, приеду еще». «Пап». Прикинь?
— Здорово же! — сказал я совершенно искренне. Слово «пап» от ребенка, который стыдился тебя, бесценно.
Брыжжак отхлебнул чая, обжегся, шумно подул в кружку и поставил ее на стол, придерживая обеими ладонями, словно грел руки. И я обратил внимание, что пальцы у него уже не дрожат, хотя две недели назад тремор был заметен даже на расстоянии.
— Мать, конечно, зверствует, — продолжил он с кривой ухмылкой. — Компот, молитвы, вазоны эти, тридцать три штуки, подъезд мыть каждую неделю, потому что «бесы через грязь лезут». На работу провожает до двери и нюхает. Нюхает, Серег! Как овчарка на таможне. Но я ей, в общем, благодарен. Хотя вслух, конечно, не скажу, а то она совсем развоюется. — Он помолчал и добавил тише: — И знаешь, спать стал нормально. Без водки-то. Первые дни крутило, а сейчас ложусь и сплю. Как нормальный человек. Забыл уже, каково это.
Мы помолчали. За окном кто-то хлопнул дверью машины. Я отхлебнул чая и решил, что ходить вокруг да около бессмысленно — времени было немного.
— Эдик, — сказал я. — Помнишь, ты тогда на этой кухне… Мы сидели, я тебе про пацанов говорил, про алименты. А потом ты вдруг сказал: «А сам-то? Наташка твоя…» И осекся.
Брыжжак перестал дуть в кружку. Медленно поставил ее на стол.
— Серег…
— Я тогда не стал уточнять, о чем ты, — продолжил я спокойно. — Но сейчас мне нужно знать. Что ты хотел сказать?
Глава 12
Брыжжак помолчал, глядя в стол, а я спокойно ждал, потому что усвоил одну простую вещь, которую большинство людей так и не осознает за всю жизнь: когда человек мучается и собирается рассказать что-то тяжелое, нужно просто заткнуться и слушать. Не подталкивать, не додумывать, не говорить «я же знал». Просто молчать и ждать. Пациенты рассказывают врачу такое, о чем не говорят ни женам, ни друзьям, ни священникам, и делают это именно потому, что врач умеет помолчать в нужный момент.