— В воспитательных целях, — пояснил я.

— И как? Воспитался?

Я вздохнул:

— Воспитался. Вот думаю-гадаю теперь, как исправить то, что наворотить успел…

До Ольшанки и в самом деле было рукой подать. На коляске не более получаса езды по вполне себе ровной дороге. Это после дождей по ней с трудом можно пробраться, но дождей проливных здесь давненько не было, так что ехали мы шустро.

Матушка моя, сидевшая рядом с Катериной, все приставала к ней с расспросами.

— А скажите мне, голубушка Катерина Алексеевна, — вопрошала она, — только ли телесные болезни вы лечить способны, или же и душевные тоже?

Я весьма смутно понял смысл этого вопроса. И, судя по недоуменному виду Катерины, она пребывала в том же положении.

— Я не уверена, что правильно поняла вас, Настасья Алексеевна. Что вы имеете в виду под душевными болезнями? Или же у вас в семье кто-то страдает слабостью рассудка? — В этом месте она усмехнулась и искоса глянула на меня. — Надеюсь, это не Алексей? Это было бы обидно, потому как у меня на него имелись большие планы!

Это явно была шутка, и матушка ее приняла. Звонко хлопнув меня по колену, она закатисто расхохоталась.

— На Алешку⁈ Планы⁈ Эк вас угораздило! Бедная девушка… — тут матушка перестала смеяться и кончиками пальцев утерла слезы под глазами. — Нет, я сейчас говорю совсем о другом человеке. Тут дело странное, и я бы даже сказала таинственное… Несколько дней назад — шесть, а может быть и семь, точнее уже и не припомню — там же в Ольшанке мужики из реки девку выловили.

— Русалку? — на полном серьезе спросила Катерина.

Матушка замотала головой.

— Отчего же русалку? Обычную девку, с руками и ногами, вот только чокнутую. Чуть не утопла бедолага, воды наглоталась, но ей на грудь надавили, так она всю воду сразу и выблевала. Была она не Ольшанская, да и вообще не моих деревень девка. Да и по всей округе никто не жаловался, чтобы девки у них пропадали.

— Действительно, странно, — согласилась Катерина. — Издалека ее по реке принести не могло, давно бы утонула. Может лодка у нее перевернулась?

— Может и лодка, — не стала спорить матушка.

— А сама она что говорит?

— В том-то и дело, что ничего толкового не говорит! Шарахается от всех, боится… Поначалу так и тряслась вся от страха, и мычала ересь всякую. Теперь-то попривыкла уже. Ее там же в Ольшанке у старухи одинокой поселили, она ей по хозяйству помогает. Но о себе все одно ничего не рассказывает, только смотрит волчицей, когда ее расспрашивать начинаешь… Вот я и думаю: может вы, Катерина Алексеевна, взглянете на нее? Может получится у вас ее в рассудок привести?